— Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты здесь. За то, что осталась. За то, что делаешь этот дом домом.
Она не ответила — слова были не нужны. Её пальцы чуть подвинулись, и мизинцы встретились. Никто не отдёрнул руку. Они стояли так — двое посреди гостевой спальни, ещё не готовой принять гостей, — но в этот миг комната была полна. Не мебелью. Не цветами. А тем, что росло между ними, — тихо, беззвучно, но уже неотвратимо.
Он убрал руку первым — медленно, неохотно, словно отрывал часть себя. Кивнул и вышел — так же тихо, как появился. А Юи осталась стоять посреди гостевой спальни, прижимая к груди подушку, ещё хранившую тепло его пальцев через её собственные.
«Для нас», — повторила она про себя. И впервые это слово прозвучало не как обещание на будущее. А как то, что уже случилось.
День продолжался. В главном зале слуги сменили гобелены — теперь на стенах висели новые, с золотым шитьём по алым языкам пламени. Каменные плиты натёрли до такого блеска, что в них отражались огоньки электрических светильников, и казалось, будто под ногами у гостей разлито жидкое золото. Цветы — белые и алые камелии в огромных бронзовых вазах — расставили с особой тщательностью, чтобы они обрамляли вход и не заслоняли герб Асука на центральной стене.
Юи помогала, где могла. Кадзуэ на кухне творила чудеса — оттуда уже доносились запахи имбиря, соевого соуса и запекаемой рыбы на ужин. Повариха, раскрасневшаяся от жара очага, командовала младшими кухарками, и те носились между котлами, как вспугнутые воробьи.
К полудню покои для госпожи Асура и Саэ были почти готовы. Но оставалось ещё одно дело — то, что Юи помнила с детства по рассказам матери: гостевая постель должна пахнуть солнцем и ветром, а не застоявшимся воздухом. Она позвала Хару, и они вместе вытащили тяжёлые одеяла и покрывала во внутренний дворик — тот самый, где когда-то она впервые ступила на тёплую землю Долины Дракона и почувствовала, как её магия отзывается на этот дом.
Дворик был защищён от ветра каменными стенами, и здесь, на бамбуковых шестах, уже сушилось бельё из прачечной. Хару принесла ещё шестов, и они вдвоём развесили одеяла — толстые, из горной шерсти, что пахли травами и дымом, и покрывала из тонкого хлопка, что колыхались на ветру, как белые паруса. Юи выбивала из них пыль плоской деревянной лопаткой — хлоп, хлоп, хлоп, — и с каждым ударом ткань становилась мягче, воздушнее, словно впитывала в себя осеннее солнце.
— Помнишь, как мы делали это в особняке Асура? — спросила Хару, подставляя лицо солнцу.
— Помню, — ответила Юи, не оборачиваясь. — Только там всё было по-другому. Там одеяла вечно пахли сыростью, как ни выбивай.
— А здесь — огнём, — Хару вдохнула поглубже. — И травами. И ещё чем-то… тёплым.
Юи промолчала, но про себя согласилась. Здесь даже простые дела — выбить одеяло, развесить покрывало, поправить занавеску — ощущались иначе. Не как обязанность, а как забота. О доме. О тех, кто будет в нём жить.
Они вместе с Хару отнесли одеяла обратно, застелили постели, разложили подушки, расставили на туалетных столиках последние мелочи — флакончики с маслами, которые прислали из Киото, крошечные вазочки с засушенными горными цветами. А потом Хару убежала на кухню — помогать Кадзуэ с ужином, — и Юи осталась одна.