— Он не на том свете! — Анастасия подалась вперед, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Ее голос сорвался на безумный, лихорадочный шепот. — Он жив, господин полковник! Я видела его на пирсе в Новороссийске, когда наш пароход отходил! Он махал мне рукой! Я должна быть в строю, когда он вернется!
Полковник посмотрел на нее с такой невыносимой, глубокой жалостью, что Анастасии захотелось закричать. Так смотрят на тяжелобольных, чье сознание уже помутилось от боли. Жилин видел на этой войне слишком много контуженных, сошедших с ума от горя и потери близких, чтобы спорить с ней.
Он молча затушил папиросу в пепельнице, сделанной из донца латунного снаряда, и тяжело поднялся. Подошел к карте Крыма.
— Подойди сюда, Настя, — позвал он.
Анастасия нехотя подошла. Жилин обвел широким, мозолистым пальцем узкий перешеек Перекопа.
— Видишь эту бутылочную горловину? Мы заперты здесь, как крысы в трюме тонущего корабля. Да, барон Врангель — кремень. Да, мы навели порядок и даже пытаемся наступать. Но против нас — огромная, сытая и озверевшая машина. Их миллионы. А нас — горстка израненных, больных людей, у которых за спиной только море.
Жилин повернулся к ней. В его глазах отражалась вся трагедия обреченного Белого движения.
— Война проиграна, Дашкова. Это лишь вопрос времени. Месяц, два, может, полгода, если повезет с союзниками. А потом этот фронт рухнет. И тогда начнется такая резня, перед которой Новороссийск покажется детской сказкой.
Он подошел к столу, взял бланк с орлами, быстро написал на нем несколько строк и с силой приложил фиолетовую полковую печать.
— Ты отдала этой стране больше, чем любой из тех сытых штабных, что сейчас пьют шампанское на Приморском бульваре, — Жилин протянул ей бумагу и несколько смятых романовских купюр. — Это увольнительная. И мое личное поручительство. В интендантстве получишь продовольственные карточки и немного денег на первое время.
Анастасия смотрела на бумагу, не поднимая рук. Это был приговор.
— Я не возьму, — прошептала она.
— Возьмешь! — жестко отрезал Жилин. — Считай это моим последним боевым приказом, Дашкова. Сними эту формалиновую тужурку. Купи себе платье. Вспомни, что ты молодая, красивая женщина. Сделай себе заграничный паспорт и уезжай. В Константинополь, в Румынию, в Болгарию — куда угодно! Уезжай, пока из Севастополя еще ходят пароходы, пока не началась паника. Уноси ноги из этой проклятой мышеловки!
глава двадцать шестая
Глава 26. Чужое платье
Севастопольская толкучка шумела, как растревоженный улей. На узких, кривых улочках, спускающихся к морю, продавали всё, что еще имело хоть какую-то цену в этом стремительно обесценивающемся мире. Бывшие фрейлины отдавали за бесценок фамильное серебро и кружевные зонтики, проворные спекулянты торговали английскими консервами, а хмурые матросы сбывали краденое интендантское сукно.
Анастасия брела сквозь этот пестрый, крикливый балаган, сжимая в кармане смятые романовские купюры, выданные полковником Жилиным.
Ее формалиновая тужурка и стоптанные сапоги привлекали косые, брезгливые взгляды. Для этих людей она была живым, смердящим окопной грязью напоминанием о том, что фронт — вот он, совсем рядом, за узким перешейком. Ей нужно было исчезнуть. Слиться с толпой. Выполнить последний приказ командира.