К вечеру, окончательно выбившись из сил, они нашли ночлег — крошечную, сырую каморку на чердаке в районе Бельвиль. Комната больше напоминала собачью конуру: низкий скошенный потолок, запах плесени и единственное окно, выходящее на глухую кирпичную стену.
Алексей сел на узкую, шаткую койку и обхватил голову руками. Его пальцы, привыкшие к эфесу шашки и рукояти нагана, нервно перебирали полы шинели.
— Здесь нет того Парижа, Настя, — прошептал он, и в его голосе прозвучало столько горечи, что сердце Анастасии сжалось. — Того мира больше не существует. Он умер, пока мы горели в России. А здесь… здесь нас просто не замечают. Мы — тени.
Анастасия подошла к нему, опустилась на колени и прижалась щекой к его колену. Она видела, как он сгорает от стыда за свою нищету, как его гордость офицера — человека, который командовал полками — корчится от унижения, когда он видит, как на них смотрят сытые прохожие.
— Мы не тени, Алеша, — твердо сказала она, глядя ему в глаза. — Мы — живые. Это главное. Остальное — дело наживное. Мы привыкли к траншеям, привыкнем и к Парижу.
Но сама она, глядя на облупившуюся штукатурку стен, чувствовала, как на душе скребутся кошки. Она видела, как по улице, шатаясь, прошел человек в дорогом когда-то сюртуке, но с опустившимся, пьяным лицом. Она слышала, как за тонкой стенкой кто-то рыдал, скрывая голос в подушку.
Весь этот район был забит людьми, которые когда-то владели поместьями, учили языки в лучших гимназиях и строили планы на будущее. Теперь же их единственной целью было дотянуть до утра и найти работу, которая не оскверняла бы их достоинство — хотя с каждым днем это становилось всё сложнее.
Париж не был праздником. Он был безразличной, холодной мясорубкой, которая медленно перетирала их остатки веры в человеческое сочувствие. Алексей лег на жесткий матрас, отвернувшись к стене, и Анастасия впервые за долгое время почувствовала, как страх, который она оставила в ледяных водах Черного моря, снова начинает просачиваться в ее сердце. Она понимала: чтобы выжить здесь, им придется забыть, кто они такие. А это, возможно, было страшнее, чем пуля в лоб.
глава пятьдесят вторая
Глава 52. Осколки империи
Парижская осень перетекла в промозглую зиму. Жизнь на чердаке в Бельвиле превратилась в ежедневную борьбу за существование, где единственным мерилом успеха был кусок хлеба и горсть угля для крошечной буржуйки.
Анастасия и Алексей увидели изнанку эмиграции — ту самую «гробницу призраков», о которой не писали в восторженных путеводителях. Район Монпарнас стал для русских настоящим Вавилоном скорби. Здесь можно было встретить людей, чьи имена еще десять лет назад гремели в светских хрониках Санкт-Петербурга, а теперь они растворялись в серости парижских будней.
Однажды, идя по узкой улочке, Анастасия замерла, невольно замедлив шаг. У края тротуара, возле яркой витрины элитного гастронома, в такси сидел мужчина в форменной кепи таксиста. Его лицо показалось ей смутно знакомым. Высокие скулы, породистый нос, внимательные, усталые глаза.
— Ваше сиятельство? — невольно сорвалось с ее губ, когда он обернулся.