— Простите меня, Анастасия Николаевна, — голос его, казалось, состоял из одного скрипа. — Я не сберег его.
Из глубины дома раздался страшный, нечеловеческий крик матери — она увидела всё с верхней площадки лестницы. Этот крик разорвал тишину, как разрывает полотно шрапнель, и осел долгим, захлебывающимся воем.
Позже, когда приехал земский врач и матери дали морфий, а дом погрузился в вязкое, оцепенелое молчание, Анастасия и Теплов сидели в кабинете отца. Камин не топили, и в комнате стоял промозглый холод.
На столе между ними лежал раскрытый ящичек. Там не было ни орденов, ни красивой формы. Только серебряные часы Петра с разбитым циферблатом, запекшаяся бурая корка на пробитом офицерском погоне, да стопка писем, которые он не успел отправить.
— Как это было? — тихо спросила Анастасия. Слезы не шли. Внутри всё заледенело, стянулось в тугой узел.
Теплов смотрел на разбитые часы.
— Обыденно. Как это всегда там бывает, — он говорил короткими, рублеными фразами, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. — Мы сидели в траншее под Сморгонью. Грязь по колено. Ждали приказа на атаку. Петя курил. Рассказывал про ваши яблони. А потом прилетела пуля с той стороны. Снайпер.
Капитан замолчал, сглотнув сухой ком в горле.
— Он даже не понял ничего, Настя. Никаких красивых слов, никаких подвигов. Просто ник на дно окопа, и всё. Тот, с кем я секунду назад делил папиросу, перестал существовать.
В словах Теплова звучала обнаженная, страшная правда — та самая, от которой прятались тыловые газеты, воспевавшие героические штыковые удары. В этой правде не было места романтике, здесь царили лишь случайность и смерть.
Анастасия посмотрела на его изувеченную левую руку.
— А вы?
— Осколок снаряда на следующий день. Контузия и перебита ключица. Меня отправили в госпиталь, а вещи Петра я забрал с собой. Я должен был привезти их сам. Это мой долг как командира.
Она протянула руку и, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, накрыла его жесткую ладонь своей. Рука капитана была горячей. И в этот момент, касаясь его грубой кожи, Анастасия с пронзительной ясностью осознала: Петя ушел навсегда, стал историей, вещью в фанерной коробке. А этот изломанный, пахнущий войной человек сидит перед ней — живой.
Ее детская, робкая влюбленность исчезла, выжженная горем. На ее месте поднялось нечто огромное, тяжелое и требовательное — взрослая, отчаянная женская любовь, желание заслонить этого человека от пули, прижать его к себе, не отпускать обратно в ледяные окопы.
глава третья
Глава 3. Обвал
Огромная, тысячелетняя империя рухнула не в одночасье. Сначала, в феврале семнадцатого, по ее ледяному фасаду поползли мелкие, почти незаметные трещины, сопровождаемые пьянящим сквозняком свободы. Но уже к октябрю этот сквозняк обернулся ледяным ураганом, который сорвал крыши, выбил окна и выстудил саму душу страны. Россия сошла с ума, с остервенением разрывая на себе исторические одежды.
Привычный мир Анастасии исчез, сгорел дотла, оставив после себя лишь едкий привкус пепла на губах.
Родовую усадьбу Дашковых спалили еще в ноябре. Анастасия помнила ту ночь отрывками, как горячечный бред: багровое зарево над яблоневым садом, пьяный, звериный рев толпы, звон бьющегося стекла и обезображенные ненавистью лица тех самых крестьян, которых ее отец еще недавно лечил за свой счет.