Скрип немазаных колес со двора заставил ее вскинуть голову. Этот звук она научилась распознавать безошибочно даже сквозь дрему. Прибыла новая партия с вокзала.
— Дашкова! — хрипло крикнул из коридора пожилой санитар. — Принимай тяжелых! Сразу в перевязочную, у них там кровь горлом!
Она бросила недокрученную папиросу в плевательницу и бегом бросилась к приемному покою.
Двери распахнулись, впустив порыв ночного ветра и резкий запах степной пыли, смешанный с запахом свежей крови. Санитары внесли носилки. Человек, лежавший на них, был похож на бесформенный ком грязного сукна. Его английский френч на груди и животе превратился в сплошное черно-багровое месиво, а голова была небрежно замотана индивидуальным пакетом, сквозь который проступали темные пятна.
— На стол его, живо! — скомандовала Анастасия, подтаскивая таз с раствором сулемы.
Носилки с глухим стуком опустились на клеенку операционного стола. Раненый дышал с тяжелым, влажным бульканьем — верный признак пробитого легкого.
Анастасия схватила ножницы с загнутыми концами и принялась быстро, безжалостно разрезать ткань френча, чтобы добраться до раны. Под лезвиями мелькнули обрывки малинового сукна с белой выпушкой. Дроздовец. Офицер.
Когда окровавленные лохмотья полетели на пол, она увидела страшную картину: живот был разворочен осколком снаряда, а грудная клетка пробита навылет. Такие не выживали. Медицина здесь была бессильна; всё, что они могли сделать — это вколоть последнюю ампулу морфия, чтобы облегчить агонию.
— Сестра… — прохрипел раненый. Голос был слабым, срывающимся на свист. Из-под бинтов на голове на клеенку натекла лужица крови. — Воды…
Анастасия взяла влажную марлю и склонилась над ним, чтобы смочить запекшиеся, покрытые черной коркой губы. Она осторожно сдвинула сползший на глаза грязный бинт, открывая верхнюю часть лица офицера.
Ее рука с зажатой марлей замерла в воздухе.
Сквозь слой копоти, пороховой гари и предсмертной бледности на нее смотрели знакомые, воспаленные глаза. Это был поручик Мещерский — молодой, отчаянный командир пулеметного взвода, который вместе с ними отходил от самого Ростова к кубанским степям. Тот самый Мещерский, который делился с ней последним куском сахара в промерзшей теплушке и которого она считала погибшим еще при эвакуации Новороссийска.
— Поручик? — выдохнула Анастасия, не веря своим глазам. — Мещерский… Боже мой.
Офицер с трудом сфокусировал мутный взгляд на лице склонившейся над ним сестры милосердия. Он моргнул раз, другой. В его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное изумление, на секунду переборовшее даже невыносимую боль.
— Дашкова? — его губы дрогнули в подобии улыбки, тут же превратившейся в гримасу страдания. — Доброволец Дашкова… Настя… А я… я думал, ты там… на пирсе осталась…
— Молчите, господин поручик. Вам нельзя говорить, — жестко, пряча внезапную дрожь в голосе, сказала Анастасия. Она быстро прижала толстый слой корпии к его животу, пытаясь хоть немного остановить кровотечение. — Я сейчас позову Старостина. Мы вам поможем.