— Там сидели они, Настя. Пятеро. В хороших костюмах, сытые, холеные… советские торговые представители. Черт их принес в Париж, — он горько усмехнулся, глядя на свои изуродованные руки. — Сидели, пили коньяк, смеялись. А потом один из них запел. Тихим, сладким голосом начал выводить: «Родина вас ждет… родина простила… возвращайтесь, вы нужны строительству нового мира…»
Анастасия замерла. В воздухе каморки, казалось, стало нечем дышать. Она знала этот прием. Знавала она и тех, кто его исполнял — гладких комиссаров, которые в России подписывали расстрельные списки, а в Европе надевали смокинги и читали лекции о гуманизме.
— И что ты сделал? — спросила она, заранее зная ответ.
— Я подошел к ним, — голос Алексея стал тихим, звенящим, как натянутая струна. — Спросил, где они были, когда мы отступали от Перекопа. Спросил, сколько наших братьев они закопали в крымской земле. А этот… этот гад, что пел, посмотрел на меня с таким омерзительным, снисходительным сочувствием и сказал: «Вы — заблудшие овцы, товарищ, мы вас пожалеем, вернем домой, дадим работу».
Алексей сжал кулаки, и на свежих ранах снова выступила кровь.
— Я не выдержал. Врезал ему. Потом еще одному, который полез со стулом. В кафе началась свалка. Потом пришла полиция, и мне пришлось бежать через черный ход.
Анастасия молча взяла из аптечки остатки бинтов и пузырек со спиртом. Она начала промывать его раны, стараясь не дрожать. Она понимала его ярость. Эти люди — их враги, те, кто превратил их жизнь в пепел — теперь расхаживали по Парижу, дышали тем же воздухом и смели призывать их к покаянию. Это был не просто плевок в лицо — это было надругательство над самой памятью об их погибших товарищах.
— Они не вернут нас, Алеша, — прошептала она, накладывая тугую повязку. — Они просто хотят нас привезти обратно, чтобы закончить то, что не успели в двадцатом.
— Я знаю, — он закрыл глаза, прислонившись головой к стене. — Они пели так сладко, Настя… У кого-то из наших, кто сидел рядом, я видел, как потекли слезы. Они так устали от нищеты, так хотят домой, что готовы поверить в любую ложь.
Он открыл глаза и посмотрел на нее. В этом взгляде больше не было тоски — только холодная, твердая решимость.
— Завтра утром, как только откроются кассы, мы идем выкупать последние билеты. Мне плевать, если нам придется голодать до самого Буэнос-Айреса. Я не останусь здесь ни на день дольше. Я не хочу больше слышать их песни. Я не хочу дышать с ними одним воздухом. Нам пора, Настя. Пора уходить на дно, туда, где они нас не достанут своими сладкими речами.
Анастасия кивнула. Она спрятала бинты, подошла к половице и подняла ее. Жестяная банка была почти полной. Они работали как проклятые, ломали пальцы и глотали пыль ради этой цели.
— Уходим, — сказала она. — Больше никаких соплей, никаких слез. Только вперед. К океану.
Она достала из чемодана его старый, видавший виды плащ. В ту ночь, пока Алексей спал, забывшись тяжелым сном, Анастасия долго сидела у окна, глядя на огни Парижа. Теперь она знала наверняка: они не просто эмигранты. Они — беглецы, за которыми по пятам идет прошлое, и их единственный шанс — океан, который должен стать их щитом, их границей и их началом.