— Куда? — Куда угодно. В Константинополь, во Францию… Хоть в Аргентину, на другой край света. Туда, где никто не будет спрашивать, какого цвета у нас погоны. Туда, где не стреляют в женщин и не взрывают мосты. Мы начнем всё с чистого листа.
Анастасия чуть отстранилась и посмотрела ему в лицо. В ее темных глазах не было ни страха перед чужбиной, ни сожаления о потерянном дворянстве. — Мне всё равно где, Алексей. Без тебя мне и в раю будет тошно, а с тобой я и в адском котле обживусь. Главное — сними эту шинель. Я хочу забыть запах пороха.
Она сунула руку в карман своей тужурки и нащупала тяжелый холодный металл браунинга. В обойме оставался один-единственный патрон. Тот самый, последний патрон, припасенный для себя на случай плена.
— Знаешь, — она криво, невесело усмехнулась, — я ведь этот патрон всю зиму у сердца носила. Как оберег от чекистских подвалов. А теперь… теперь я хочу выбросить его в море.
— Выбросишь, — твердо пообещал Теплов. — Обязательно выбросишь.
Ближе к рассвету характер движения поезда изменился. Паровоз больше не надрывался, вытягивая состав на подъемы. Эшелон покатился легко, с возрастающей скоростью — железная дорога пошла под уклон, спускаясь с горного перевала к побережью.
Сквозь оттаявшее, мутное окно теплушки в вагон пробился бледный, серый свет зарождающегося утра. Анастасия прильнула к стеклу. Бескрайняя, мертвая белизна степи осталась позади. Мимо проносились голые скалы, поросшие редким, цепким кустарником, и темные провалы ущелий.
Но главное изменение произошло в самом воздухе.
Сквозь щели в рассохшихся досках, перебивая вонь карболки, гнилой соломы и угольного дыма, в вагон ворвался новый, пронзительно-острый запах. Он пах солью, йодом, мокрым камнем и той древней, вечной свободой, которой не было дела до человеческих войн.
Это был запах моря.
В теплушке зашевелились. Очнулся Сушков, сдвинув фуражку на затылок, и жадно втянул воздух ноздрями. Поручик Васнецов, приподнявшись на локте, хрипло рассмеялся, указывая рукой на окно:
— Господа… Доехали!
Паровоз впереди издал длинный, торжествующий и одновременно тоскливый гудок. Эшелон выкатился из-за последнего скалистого поворота.
Глава девятнадцатая
Глава 19. Новороссийская катастрофа
Эшелон так и не дошел до самого вокзала. Он глухо ткнулся буферами в хвост другого, такого же мертвого состава, и безнадежно замер на запасных путях, зажатый со всех сторон лабиринтом из сотен брошенных вагонов, платформ и паровозов. Железнодорожное сердце Новороссийска остановилось, забитое тромбами людского горя.
Теплов первым спрыгнул на замусоренную насыпь и подал руку Анастасии. Ветер, ледяной норд-ост, знаменитая новороссийская бора, с яростным воем рвал полы их шинелей, швыряя в лица мелкую ледяную крупу пополам с едкой угольной пылью.
То, что они увидели, спустившись к порту, превосходило самые мрачные картины Дантова ада.
Огромная, многоверстная дуга набережной и бетонные пирсы были сплошь залиты колышущимся, ревущим человеческим морем. Десятки тысяч людей — офицеры с семьями, чиновники, раненые солдаты, казаки, обезумевшие от страха горожане — все они сбились в одну гигантскую, дрожащую от холода и ужаса толпу. Они сидели на узлах, на роскошных кожаных кофрах и простых фанерных чемоданах, прижимая к себе плачущих детей.