Когда процедура закончилась и солдат, тяжело дыша, провалился в спасительное забытье, доктор Старостин вытер пот со лба окровавленным запястьем. Он посмотрел на Анастасию. Ее белый фартук был перепачкан, косынка сбилась набок, но руки, промывающие инструмент в цинковом тазу, даже не дрожали.
— А вы и впрямь из железа, Дашкова, — с глубоким уважением пробормотал старый врач.
глава тридцать пятая
Глава 35. Ежедневный подвиг
Лето тысяча девятьсот двадцатого года обрушилось на Севастополь безжалостным, иссушающим зноем. Камень мостовых раскалился так, что обжигал подошвы, а в длинных палатах Сводного госпиталя стояла густая, почти осязаемая духота. Мухи с монотонным, сводящим с ума гудением бились в высокие пыльные окна.
Анастасия сидела на заднем дворе госпиталя, привалившись спиной к шершавой, нагретой солнцем кирпичной стене, и курила.
Она начала курить пару недель назад. Сначала просто подбирала недокуренные ранеными «бычки», чтобы хоть чем-то перебить преследующий ее повсюду трупный запах, а потом стала покупать на рынке свою собственную махорку. Она сворачивала "козьи ножки" из обрывков старых газет грубыми, перепачканными йодом пальцами, чиркала спичкой и глубоко, жадно затягивалась.
Едкий, дерущий горло дым дешевого табака парадоксальным образом успокаивал ее. Он оседал в легких тяжелой, знакомой гарью, возвращая иллюзию контроля над собой. В эти пять минут перекура, прячась от суеты отделения, она закрывала глаза и представляла, что сидит в окопе под Сомовкой, а рядом, потирая замерзшие руки, курит штабс-капитан Сушков. Этот едкий дым был единственным мостом, связывающим ее с прошлым.
Доктор Старостин, застав ее однажды за этим занятием, лишь горестно покачал головой, глядя на то, как контрастирует изящный профиль девушки в косынке сестры милосердия с зажатой в зубах дымящейся самокруткой. Но ничего не сказал. Здесь, на изнанке войны, у каждого был свой способ не сойти с ума.
Затушив окурок о каблук, Анастасия поднялась, одернула жесткий белый фартук и шагнула обратно в ад.
Рутина госпиталя была изматывающей, высасывающей все соки. С шести утра и до поздней ночи — бесконечная череда перевязок, ампутаций, криков, стонов и предсмертных хрипов. Бинтов катастрофически не хватало; их приходилось кипятить в огромных чанах с щелоком, сушить во дворе и сматывать заново. Но именно эта физическая, доводящая до отупения усталость спасала Анастасию. У нее просто не оставалось сил на рефлексию.
В последние недели госпиталь жил в состоянии непрерывного аврала. Русская армия барона Врангеля, запертая в Крыму, отчаянно рвалась на материк. Шли тяжелейшие бои в Северной Таврии.
Санитарные подводы прибывали каждый день, привозя с фронта истерзанные, перепачканные степной пылью и запекшейся кровью тела. И вместе с ними в палаты проникали обрывки новостей, из которых складывалась мозаика грандиозного, обреченного сопротивления.
— Мы их бьем, сестрица, Господи, как мы их бьем! — лихорадочно шептал Анастасии молоденький поручик-корниловец с простреленной грудью, пока она меняла ему повязки. Его глаза горели болезненным блеском. — Под Мелитополем конницу Жлобы в капусту порубили! Аэропланы наши на них бомбы сыпали, а мы из пулеметов… Всю степь трупами усеяли.