У прилавка, сколоченного из пустых ящиков из-под патронов, стояла сухонькая старушка с благородным, иконописным лицом. Перед ней на выцветшей шали были аккуратно разложены женские вещи: гребни, вышитые воротнички и несколько платьев, пахнущих нафталином и ушедшей, безвозвратной эпохой.
Взгляд Анастасии остановился на темном, глухом платье из плотного синего шелка и простом сером жакете. Никаких кружев, никаких легкомысленных оборок — строгий наряд гувернантки или вдовы.
— Примерьте, барышня, — тихо предложила старушка, заметив ее взгляд. — Оно почти новое. Моей покойной дочери…
Анастасия молча протянула деньги. Купюр хватило и на платье, и на жакет, и на пару ношеных, но крепких ботинок на шнуровке.
Свой кокон она решила сбросить в дешевых городских банях на окраине. Заплатив медяками банщику, она заперлась в сырой, пропахшей березовым листом и щелоком кабинке.
Когда Анастасия стянула с себя жесткую, стоявшую колом от въевшейся грязи и пота тужурку, а затем грубые солдатские галифе, ее охватила странная, пугающая дрожь. Она подошла к мутному, треснувшему зеркалу.
Оттуда на нее смотрело существо непонятного пола. Короткий, неровный ежик отросших волос. Острые, выпирающие ключицы. Ребра, которые можно было пересчитать под бледной кожей. И шрамы — белесые росчерки на плечах от колючей проволоки, багровый рубец на затылке от чекистской пули.
Она долго стояла под обжигающими струями воды, остервенело натирая тело жесткой мочалкой с серым мылом. Она пыталась смыть с себя запах тифозного барака, запах пороховой гари, креозота и страха. Но вода забирала лишь грязь. Война въелась глубоко в поры, впиталась в самую кровь.
Вытираясь жестким казенным полотенцем, она с содроганием посмотрела на свои старые армейские вещи, сваленные в углу. Эта грязная куча тряпья была ее панцирем. В этой шинели она убивала. В этой шинели она выжила. И в этой же шинели она прижималась к Алексею в обледенелой теплушке.
Дрожащими руками Анастасия надела темное синее платье и застегнула мелкие пуговицы под самое горло. Ткань скользнула по телу пугающе легко.
Она сделала шаг и едва не потеряла равновесие. Без привычной тяжести солдатских сапог, без тугого ремня, стягивающего талию, она вдруг почувствовала себя абсолютно раздетой. Воздух, проникающий сквозь тонкий шелк, казался ледяным. Каждый звук за стенами бани заставлял ее вздрагивать. Ей казалось, что любой случайный прохожий сможет проткнуть эту жалкую ткань пальцем, достать до ее сердца и раздавить его.
Она превратилась в мишень. В слабую, хрупкую женщину, которых на этой войне насиловали, грабили и убивали в первую очередь.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Дыхание сбилось. Ей захотелось сорвать с себя это платье, снова влезть в солдатские портянки и намотать на шею спасительное грубое сукно.
Ее взгляд упал на карман брошенной тужурки. Оттуда тускло поблескивала вороненая сталь.
Анастасия бросилась к своим вещам и выхватила тяжелый армейский браунинг. Металл привычно и властно лег в ладонь. Указательный палец с желтой снайперской мозолью сам собой лег на скобу спускового крючка.