Константинополь встретил их не сказкой из «Тысячи и одной ночи», а пронзительным, сырым ветром с Босфора и глухим равнодушием.
Для древнего города, повидавшего крушения десятков империй, прибытие русской армады стало лишь досадным эпизодом. Сто пятьдесят тысяч изгнанников выплеснулись на эти берега, словно обломки гигантского кораблекрушения. Бывшие министры, генералы, сестры милосердия и юнкера в одночасье превратились в бесправную, голодную массу, запертую в резервациях.
Галлиполи — Голое Поле, как горько окрестили его сами русские, — стал их первым чистилищем на чужбине. Грязь, в которой вязли армейские сапоги, пронизывающий холод брезентовых палаток, скудные французские пайки и унизительное бездействие давили на психику страшнее большевистских снарядов. Офицеры, еще вчера бесстрашно ходившие в штыковые атаки под Каховкой, теперь ломались от безысходности, спивались дешевой ракией или пускали себе пулю в лоб в сырых землянках.
Но именно здесь, на самом дне отчаяния, где смерть от тифа или голода казалась куда более реальной перспективой, чем завтрашний день, жизнь вдруг взяла свой реванш.
Венчание состоялось ранним утром в крошечной, пропахшей ладаном и сыростью греческой церкви Святого Пантелеймона, затерянной в кривых улочках района Галата.
Здесь не было ни пышных белых платьев, ни золотых карет, ни россыпи бриллиантов, которыми когда-то блистали петербургские свадьбы. На Анастасии было скромное, темно-синее шерстяное платье — то самое, в котором она когда-то приехала в Севастополь, только теперь оно было тщательно выстирано и заштопано. Коротко остриженные волосы, едва начавшие отрастать, покрывала обычная белая косынка. В кармане ее жакета, как молчаливый свидетель всего пережитого, тяжелил ткань заветный браунинг с единственным оставшимся патроном.
Алексей Теплов стоял рядом с ней, выправив спину так, словно находился на императорском смотре. Его английский френч был потерт до белизны на локтях, на плечах виднелись лишь выцветшие следы от споротых погон. Густая седина на висках и глубокий, багровый шрам, пересекающий щеку, делали его похожим на сурового, вырубленного из камня монаха-воина.
Но когда он смотрел на Анастасию, лед в его глазах таял, уступая место такой нежности, от которой у нее перехватывало дыхание.
— Венчается раб Божий Алексей рабе Божией Анастасии… — глухим, простуженным голосом тянул старенький полковой священник в выцветшей рясе.
Над их головами вместо тяжелых золотых венцов двое истощенных офицеров-дроздовцев с торжественными лицами держали простые латунные короны, одолженные у местного прихода. Пламя дешевых восковых свечей трепетало на сквозняке, выхватывая из полумрака храма лица немногих гостей — доктора Старостина с завязанным на шее клетчатым шарфом и нескольких чудом выживших однополчан.
«Господи, неужели мы дошли?» — думала Анастасия, чувствуя, как горячая ладонь Алексея крепко сжимает ее огрубевшие, покрытые шрамами от госпитальной работы пальцы.
Она вспоминала ледяной ад кубанских степей, горящий новороссийский пирс, запах крови в севастопольской операционной и страшную ночь на палубе парохода «Саратов», когда она едва не потеряла его во второй раз. Вся эта война, пережевавшая миллионы жизней, не смогла их разлучить. И теперь этот скромный обряд под сводами чужой церкви казался им самой важной победой, абсолютным торжеством любви над смертью.