— О-Таки-сан! — ахнула Хару. — Вы говорите о госпоже Саэ!
— Я говорю правду, — отрезала кухарка. — Саэ — капризная кукла, которая пальцем не пошевелила, чтобы заслужить своё положение. А эта девочка, — она сжала руку Юи, — работала как вол, терпела унижения и ни разу не пожаловалась. И вот её награда.
Нацу всхлипнула, утирая нос рукавом.
— Это несправедливо! — выпалила она. — Почему Юи должна умирать вместо госпожи? Разве у неё нет права на жизнь?
— У таких, как мы, нет прав, — горько усмехнулась О-Таки. — У нас есть только обязанности. — Она повернулась к Юи и заглянула ей в глаза. — Скажи, девочка, ты сама-то как? Держишься?
Юи молчала, глядя на свои руки, покрытые мелкими порезами от чистки овощей. Ей хотелось заплакать, хотелось закричать, что она не хочет умирать, что она боится, что всё это несправедливо. Но она знала: слёзы не помогут. Крики не помогут. Ничего не поможет.
— Я справлюсь, — сказала она наконец, и голос её прозвучал тихо, но твёрдо. — Господин Кирихара учит меня. Говорит, что Земля может принять Огонь и не сгореть.
— Сказки, — фыркнула Хару, но без злобы, скорее с грустью. — Древние сказки, чтобы утешать таких, как мы.
— Может, и сказки, — согласилась Юи. — Но у меня нет другого выбора. Значит, я должна в них поверить.
О-Таки долго смотрела на неё, а потом вдруг улыбнулась — тепло, почти по-матерински.
— Вот за это я тебя и люблю, девочка, — сказала она. — Ты гнёшься, но не ломаешься. Как молодой бамбук. — Она поднялась и вернулась к котлу. — Ладно, хватит слёз. Нацу, бери поднос, неси чай госпоже. Хару, рис стынет. А ты, Юи, дочищай дайкон и иди отдыхать. Сегодня ты свободна от вечерних дел. Только убери после ужина.
— Но госпожа…
— Я сама с ней разберусь. Скажу, что ты приболела. Иди.
Юи хотела возразить, но О-Таки так глянула на неё, что спорить расхотелось. Она поклонилась и вышла из кухни, чувствуя на спине взгляды всех, кто там остался. Взгляды, полные жалости, страха и — странное дело — уважения.
Впервые за долгое время она почувствовала, что она не одна. Что есть люди, которым не всё равно, сгорит она или выживет. И от этого крошечного тепла в груди разгорался уголёк надежды — слабый, но упрямый, как сама жизнь.
После ужина нужно было ещё убрать со столов в господской столовой, перемыть посуду, подготовить чай для госпожи Асуры на ночь. Когда Юи наконец добралась до своей каморки, луна уже стояла высоко в небе.
Она разложила футон, сняла кимоно, оставшись в тонком ночном одеянии, и забралась под одеяло. Тело гудело от усталости — ныли колени, спина, плечи, руки, натёртые ледяной водой и грубой тканью. Но внутри, под всей этой усталостью, теплилось что-то новое.
Она закрыла глаза и положила ладонь на грудь, туда, где билось сердце. Попыталась почувствовать его так же, как чувствовала камень. Трещины. Пустоты. Слабости.
Сердце было целым. Но где-то рядом с ним, в самой глубине, она ощутила крошечный тёплый уголёк — не магию даже, а её зародыш. Семя, которое спало много лет и теперь начинало просыпаться.
Земля не кричит, — вспомнила она слова Кирихары. —Она молчит. Но в её молчании — сила веков.