И пусть он пока смотрит на неё как на чужую, пусть не верит, пусть прячется за стеной холода и формальных слов — она не отступит. Земля не отступает. Она ждёт. Принимает. Хранит.
Юи задула лампу и легла в постель. Простыни пахли нагретыми травами и чем-то ещё — сухим, тёплым, как запах летней земли после заката. Она закрыла глаза и позволила усталости утянуть себя в сон.
За окном дышал дракон.
А где-то в дальнем крыле особняка, у такого же окна, стоял человек с янтарными глазами. Он смотрел на те же гейзеры, на тот же вулкан, на ту же ночь, и впервые за долгие годы думал не о проклятии. А о девушке, что пахнет нагретой землёй.
Юи проснулась на рассвете. Сквозь щели в ставнях сочился бледный, молочный свет, и где-то далеко, в долине, с шипением вздымался гейзер — она уже научилась различать их голоса: этот, низкий и долгий, принадлежал Большому Дракону, что бил у самого подножия вулкана.
Она лежала, глядя в каменный потолок, и думала о том, что сегодня — последний день. Последний день её прежней жизни. Последний день сомнений. Сегодня в полночь, в час, когда луна исчезнет с неба, древний ритуал либо соединит её с Рэккой, либо убьёт.
Третьего не дано.
Хару уже хлопотала за перегородкой — слышался плеск воды и тихое позвякивание посуды.
— Доброе утро! — она заглянула в комнату, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами. — Завтрак сейчас подадут. Господин управляющий велел передать, что господин Асука ждёт вас в полдень в чайном павильоне.
Юи села на кровати.
— В полдень?
— Да. Сказал, что хочет обсудить ритуал. — Хару замялась. — А ещё передал, что после чая вас проводят к горячим источникам для омовения. И что до самого ритуала вам надлежит соблюдать пост и молчание.
— Молчание? — Юи нахмурилась.
— Ну… это он так сказал. Что после заката вы не должны говорить ни с кем, кроме него. Таков ритуал.
Юи кивнула, хотя внутри всё сжалось. Пост. Молчание. Ритуал. Каждое слово звучало как шаг к краю пропасти — один, другой, третий.
Она поднялась и подошла к окну. Долина просыпалась: гейзеры курились паром, вода в ручьях переливалась бирюзовыми и оранжевыми оттенками, а над вулканом, как всегда, поднималась тонкая струйка дыма. Утро было ясным, но она знала: к ночи небо затянет облаками. Новолуние — время тёмной, скрытой силы. Время, когда стихии говорят громче всего.
День тянулся медленно, как тень по стене. Юи пыталась читать — взяла с полки старый свиток по истории клана Огня, но строчки расплывались перед глазами. Она пыталась есть — Хару принесла лёгкий завтрак: рис, суп, травяной чай, — но кусок не лез в горло.
В голове крутились одни и те же мысли. Ритуал. Рэкка. Смерть или жизнь. Снова и снова, как вода в мельничном колесе.
Хару, заметив её состояние, села рядом и взяла за руку. Молча, без слов. Её тёплая ладонь была как якорь — то, что держит на месте, когда мир вокруг начинает вращаться слишком быстро.
— Я выживу, — сказала Юи тихо, не глядя на неё. — Я обещала.
— Знаю, — ответила Хару. — Я тебе верю.
В полдень Юи вышла в сад.
Чайный павильон стоял в западной части долины, вдали от главного дома, на небольшом островке, окружённом горячими источниками. К нему вёл деревянный мостик, и доски под ногами были тёплыми — подземный жар проникал даже сюда. Вокруг мостка курился пар, и в его клубах фигура Рэкки, уже сидевшего у низкого столика, казалась призрачной, зыбкой, словно он был не человеком, а духом этого места.