— Говори.
Окумура разлил чай по чашам — медленно, с тем особым достоинством, которое даётся только десятилетиями службы. Протянул одну чашу господину, вторую взял сам, хотя по этикету пить с господином не полагалось. Но они оба знали: этикет и церемонии — для чужих. Здесь, сейчас, это разговор не господина и слуги, а мужчины, который видел Рэкку младенцем, и мужчины, который этого младенца когда-то носил на плечах.
— Месяц Рэкка-сама, — начал Окумура, глядя не на господина, а в свою чашу. — Месяц прошло с тех пор, как девушка спасла вас от проклятия. И всё это время вы от неё бегаете.
Рэкка напрягся.
— Я не бегаю. Я занят.
— Разумеется, — Окумура кивнул. — Заняты. Дела клана. Карты. Договоры. Всё крайне важно. Вот только позвольте спросить: вы сами-то верите в это?
Повисла пауза. Рэкка молчал, сжимая чашу в ладонях. Окумура продолжил — тише, но твёрже:
— Я служу клану Асука пятьдесят два года. Я видел вашего деда, вашего отца, видел вас в пелёнках и видел вас в огне. Я помню, как вы десятилетним мальчиком случайно коснулись любимой собаки, и она… — он осёкся. — Простите. Я не хочу бередить старые раны. Но я должен напомнить вам, через что вы прошли. И через что прошла она.
— Она не обожглась, — тихо сказал Рэкка.
— Именно. Она не обожглась. Она стояла в вашем пламени и держала вас за руки. Она смотрела на вас без страха, когда любой другой живой человек бежал бы прочь. И что она получила взамен?
Окумура подался вперёд, и в его старых, выцветших глазах блеснул неожиданный жар.
— Она получила месяц тишины! — он повысил голос, но тут же осёкся, взял себя в руки. — Простите. Я забываюсь. Но простите и вы меня, господин, если я скажу то, что думаю.
— Говори, — повторил Рэкка глухо.
— Вы глупец, — произнёс Окумура ровно.
Рэкка поднял глаза. Никто в этом доме, никто в этом мире не смел говорить ему такие слова. Но Окумура смотрел прямо и без тени страха.
— Вы глупец, господин не потому, что не умеете общаться с девушками. Этого никто не умеет, даже я в ваши годы. Вы глупец потому, что держите в руках дар небес и боитесь его принять. Эта девушка — не просто ваша невеста. Она — чудо. Живое, дышащее чудо, которое пришло в ваш дом и не сбежало. Она всё ещё здесь, Рэкка-сама.
— Я не знаю, что ей сказать, — вырвалось у Рэкки. Слова упали, как камни. — Я не знаю, как к ней подойти. Она спасла меня, а я… я не могу выдавить из себя и пары фраз. Я стою за углом, как последний трус, и смотрю, как она уходит. А потом возвращаюсь к бумагам.
Окумура долго молчал. Потом взял чайник и подлил чаю себе — жест, который позволял себе только наедине с господином.
— Знаете, что я думаю? — сказал он наконец. — Вам не нужно говорить. По крайней мере, не сразу. Слова — это сложно, особенно когда душа не привыкла их подбирать. Но есть кое-что, что говорит громче слов.
— Что?
— Поступки. — Окумура поставил чайник и посмотрел на Рэкку. — Вы не умеете говорить. Но вы умеете действовать. Так действуйте.
Рэкка помолчал.
— Что ты предлагаешь?
— Подарок, — просто сказал управляющий. — Не официальный, не тот, что требует церемоний и клановых согласований. Личный подарок. От вас — ей. Что-то, что покажет, что вы думаете о ней. Что вы её замечаете.