В бреду, когда температура поднималась за сорок, она раз за разом переживала новороссийскую катастрофу. Она снова и снова бежала по обледенелому пирсу, слышала вой падающих снарядов и кричала, срывая голос, глядя на одинокую фигуру капитана Теплова в овчинной бекеше, остающуюся в пороховом дыму.
Теперь бред ушел, оставив после себя абсолютную, звенящую пустоту.
За окном, на залитых солнцем улицах Севастополя, кипела жизнь. Там, за белыми госпитальными стенами, город словно сошел с ума, пытаясь забыться в веселье. До палаты долетали обрывки автомобильных клаксонов, цокот копыт по брусчатке, смех и даже далекие, писклявые звуки ресторанного граммофона.
Осколки разбитой империи, запертые на этом клочке суши, спешили жить. Спекулянты продавали французские духи и свежие устрицы, штабные офицеры в новеньких, с иголочки френчах прогуливались по Приморскому бульвару с дамами, шелестящими шелковыми юбками. Крым превратился в гигантский, ярко освещенный театр абсурда, где актеры продолжали играть комедию, не замечая, что здание уже горит.
— Настенька, вы сегодня совсем бледная, — у койки остановилась пожилая сестра милосердия, поправляя сбившееся колючее одеяло. — Поешьте бульона. Доктор сказал, вам надо набираться сил. Посмотрите, какая благодать на улице! Море совсем синее, тихое.
— Спасибо, Анна Марковна. Я не голодна, — голос Анастасии прозвучал тускло и глухо.
Она отвернулась к стене, покрытой облупившейся масляной краской.
Физическое тело понемногу наливалось силой, но душа осталась там, за Перекопом, в ледяных степях и на промерзших полустанках. Ей была невыносима эта крымская весна. Это солнце казалось ей насмешкой над тысячами тех, кто остался лежать в братских могилах под Касторной и Сомовкой. Этот мирный шум улиц был оскорблением памяти штабс-капитана Сушкова и всех тех, кого красные штыки сбросили в ледяную воду Цемесской бухты.
В ее груди поселилась тяжелая, холодная апатия. Она не хотела вставать. Не хотела выходить в этот чужой, веселящийся город. Не хотела дышать этим миндальным воздухом.
Для чего жить дальше?
Война, сузившая ее мир до перекрестья оптического прицела, давала ей ясную, страшную цель — убивать, чтобы не быть убитой, и мстить. Надежда на встречу с Алексеем давала ей силы ползти вперед сквозь лед и грязь.
А теперь? Война для нее закончилась на госпитальной койке. Надежда растаяла в пороховом дыму.
Анастасия закрыла глаза, укрываясь с головой. Крымский морок обволакивал полуостров, убаюкивая обреченных людей перед последней бойней, а внутри молодой женщины со шрамом на затылке медленно, неотвратимо разрасталась мертвая, ледяная пустыня. Выздоровление оказалось страшнее болезни.
глава двадцать четвертая
Глава 24. Осколки полка
Выписка из госпиталя стала для нее изгнанием из чистилища обратно в ад.
Ей вернули ее вещи, прошедшие через дезинфекционную камеру. Студенческая тужурка и солдатские галифе безнадежно сели, выцвели и теперь нестерпимо, до тошноты разили серой и формалином. Зашнуровывая свои старые, растоптанные сапоги, Анастасия чувствовала себя так, словно надевает чужую кожу. Кожу мертвого снайпера Дашкова, которую зачем-то заставили снова ходить по земле.