Я смотрю на неё, но она отводит взгляд, а потом и вовсе уходит. Облажался я по полной программе. Переоценил себя и недооценил Майру. Сам виноват — не надо было будить во мне зверя.
Покинув дом Лены, еду к пока ещё жене. В груди клубится злость, смешанная с ледяным спокойствием. Я знаю: если сейчас промолчу, если не обозначу границы — дальше будет только хуже. Майра переступила последнюю черту. Если раньше я терпел её необоснованную ревность, перепады настроения и прочие закидоны, то теперь моё терпение висит на тонком волоске.
Она открывает дверь, как будто ждала меня. Прищур, тонкая улыбка — снова играет роль.
— Ты всё-таки пришёл, — произносит тихо, но с вызовом. — Шлюха твоя пожаловалась? А что так долго?
У меня срывает чеку, я хватаю её за руку и дёргаю на себя.
— Ещё одно слово, ещё одна подобная выходка, даже взгляд в их сторону, — голос у меня жёсткий, — и я аннулирую все обещания. Не получишь ничего, выкину тебя с голой задницей, как и подобрал.
Она хмыкает.
— Ох, как ты запел. А хочешь, я тебе так разрушу репутацию, что ты будешь умолять взять тебя обратно?
Желваки на скулах сводит.
— Майра, смотри, не переиграй сама себя, — надавливаю пальцами на кожу. — Ты и так много моей крови выпила, смотри не подавись.
— Не подавлюсь, — морщится она и с обидой произносит: — Четыре года, Амир. Четыре года я была твоей женой! А ты завёл токал. Пока я пыталась забеременеть, ты сделал ребёнка на стороне. И этого я тебе не прощу.
— Сколько тебе повторять: я никогда тебе не изменял. Лена была в моей жизни до тебя. Я узнал о ребёнке недавно, причём случайно. Мудрая женщина повела бы себя иначе. Но ты никогда не была мудрой. Ты всегда видела только то, что хотела.
— Конечно, у тебя я всегда во всём виновата!
Она заводится и пытается вырвать руку из захвата. Я же крепче её сжимаю, наклоняюсь и ровно говорю:
— Я предупреждаю. При разводе ты можешь уйти ни с чем. Но если ещё раз посмеешь тронуть моего ребёнка и его мать — очень сильно пожалеешь.
— Угрожаешь мне? — у неё всё-таки получается отойти от меня. Она гладит кожу на руке, где остались следы от моих пальцев, и внезапно преображается прямо на моих глазах.
Первое, что делает, — резко рвёт ворот платья со всей силы, на которую только способна.
Я смотрю на неё, и меня охватывает странное ощущение: передо мной не женщина, с которой я делил дом четыре года, а актриса на сцене, готовая любой ценой выдавить из меня нужную эмоцию.
— Ты что, совсем больная? — спрашиваю, с трудом удерживая равнодушие в голосе.
Она не отвечает. Только улыбается — тонко, зло, победно. Пальцы скользят к подолу. Одно движение— и он разрывается по диагонали, оголяя колено. Майра стоит передо мной, дышит часто, грудь ходит ходуном, а в глазах вспыхивает безумный блеск.
Я делаю шаг назад, потому что чувствую: ещё мгновение — и всё это может превратиться в ловушку. Она ищет не разговор, не решение — она ищет повод. Повод выставить меня чудовищем.
— Люди любят жертв, — произносит она тихо, но зловеще. — Они поверят мне. Они увидят разодранное платье, услышат мои крики, мои слёзы. И скажут: «Бедная женщина. Муж избивал её, изменял, унижал». А ты? Ты будешь монстром, Амир. Эту историю растиражируют все СМИ, ты вылетишь с поста, на тебя заведут уголовное дело за бытовое насилие. Хочешь?