— Ты… ты в меня кончил, — я охрипла от криков. — Амир, так не делается! Ты что, совсем с катушек слетел?!
Он открывает рот, вероятно, чтобы что-то сказать — извиниться, оправдаться, — но я резко сажусь, прикрываю грудь смятой диванной подушкой и наставляю на него указательный палец.
— Только попробуй снова извиниться — и эта подушка полетит в тебя! — шиплю я. — Тебе просто повезло, что у меня проблемы по этой части, а зачатие Тима было чудом. Единственным и неповторимым!
Он ничего не отвечает. Просто сидит, тяжело дыша, и хмуро смотрит на меня. Его молчание злит ещё больше.
Я встаю, чувствуя, как дрожат ноги, и делаю шаг прочь от дивана — от этого тепла, от запаха нас двоих.
Однако его рука молниеносно захватывает мою. Амир поднимается вместе со мной, и мы снова стоим друг напротив друга. Наши обнажённые тела соприкасаются, отчего я вздрагиваю и покрываюсь мурашками. Одной рукой он обнимает меня за талию, а второй фиксирует мою щёку, заставляя посмотреть ему в глаза.
— Ну что ты такая колючая, Лен? — в голосе слышится неподдельное раздражение. — Тебе же было хорошо? Мне — очень. Как тогда, в отеле.
Я пытаюсь вырваться, но его хватка — стальная.
— Рада за тебя, но не от всего сердца, — огрызаюсь я. — Я не отрицаю, что поддалась. Но ты же все мои принципы похерил. Я не сплю с женатыми.
Амир шумно выдыхает, и в его взгляде мелькает усталость.
— Мы это уже обсуждали. Я не буду сто раз повторять одно и то же, как попугай.
— Да? — передразниваю я. — Так и я не буду. Мне достаточно того, что весь офис о нас сплетничает.
— Этот вопрос я уже решил.
Я замираю, испуганно выпучив глаза.
— Как? Посадил на кол всех сплетников?
— Нет, — он хмурится ещё сильнее. — Я сказал акционерам, что у меня сын от начальника отдела по связям с инвесторами Елены Морозовой.
В воздухе будто что-то щёлкает.
— Что?! — мой голос срывается. — Ты зачем? Как так?!
— Я сказал то, что и так лежит на поверхности: у нас с тобой была связь пять лет назад и родился мальчик. Мы поговорили и пришли к выводу, что это никак не повлияет ни на твою, ни на мою работу. Потому что акционерам нужен результат, а не светские хроники.
Я заливаюсь густой краской стыда и ярости. Он выставил нашу личную жизнь на обсуждение перед какими-то старыми агашками в костюмах! Я больше чем уверена, что у трети из них всё-таки есть токалки.
— И что теперь? — срываюсь я.
— Что именно?
— Как мы будем работать, когда о нас все говорят?!
— Пусть говорят, — пожимает он плечами. В этом жесте столько надменной уверенности, что мне хочется его ударить. — Меня это не заботит вообще. Моё руководство — тоже.
Я опускаю глаза, не в силах выдержать его спокойный, властный взгляд. Его рука всё ещё лежит на моей талии, обжигая кожу. И мы всё ещё голые. Этот абсурд доводит меня до бешенства.
— Отпусти меня, — говорю я, и в голосе слышится усталая покорность.
— Не хочу.
— Мне надо в душ. А потом ты соберёшься и поедешь к себе.
— Я хотел остаться.
— У меня другая культурная программа на сегодня, и ты в неё не входишь. Отпусти.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд, его пальцы слегка сжимаются на моей талии, а потом разжимаются. Он отпускает.