— Поможешь? — обращаюсь к Амиру.
— Конечно, — кивает он. — Что надо сделать?
— В холодильнике детские свечи, в синей упаковке. Достань одну и принеси в детскую, пожалуйста.
Он кивает, а мы с сыном уходим в туалет. Затем уже в детской я меняю футболку на пижаму, Амир вскрывает упаковку и передаёт мне. Я уговариваю плачущего Тимура не дёргаться и прямо на глазах офигевшего от картины отца ставлю ему свечку.
Вождик плачет навзрыд и тянется к Амиру, как к защитнику от плохого полицейского, то есть от меня. Папа держит его на руках и укачивает, а вождик еле слышно спрашивает:
— Папа… а ты ещё придёшь?
— Приду, — отвечает он уверенно. — Обязательно.
— А может… останешься? — Тим уже успокоился и сладко зевает, положив голову на его плечо.
Мы с Амиром переглядываемся. Малыш снова говорит об этом, как в доме Стаса и Ани. Так хочет, чтобы папа был рядом. Но есть много «но».
— Не смогу сегодня, балам, — мягко говорит Амир. — Но завтра приду тебя навестить. Обещаю.
Впервые он назвал нашего сына так —балам , что значит «малыш мой». В душе защекотало что-то потаённое от накатившей нежности. Нет, не могу я его ненавидеть… потому что, кажется, влюбляюсь.
Да, Лена, ты приехала. Влюбилась в женатого. Будто и без того было мало проблем.
— Обещаешь? — уточняет Тим сонно.
— Обещаю, — он наклоняется, касается губами макушки. — Спи.
Тим засыпает быстро. После этого Амир кладёт его на кровать, а я укрываю одеялом. Слабый свет ночника освещает нас троих. Я сижу на кровати, Амир опускается на корточки рядом. Он любуется сыном, а потом переводит взгляд на меня и тихо шепчет:
— Поговори со мной, пожалуйста.
Мы выходим из детской. Я закрываю дверь осторожно, чтобы не скрипнула. В коридоре полумрак, пахнет теплом, супом и теми самыми розами, что стоят в вазе.
Амир останавливается у стены, скрещивает руки на груди. Я — напротив. Между нами всего несколько шагов, но кажется, будто целая пропасть.
На мой вопрос, что случилось, он рассказывает о Майре — как она сорвалась, как пришлось вызывать врачей, как теперь она под наблюдением. Оказалось, у неё рецидив. Я слушаю молча, не перебивая.
— Извини, — говорю тихо. — Я понимаю, что она больна. Правда, понимаю. Но я не могу её пожалеть. Она очень напугала нашего сына.
Фраза слетает прежде, чем я успеваю осознать:нашего сына. Мы оба замираем.
Амир смотрит на меня — взгляд мягкий, тёплый.
— Я понимаю тебя полностью, — отвечает он спокойно. — Но теперь всё будет иначе. Она больше не появится.
— В смысле — не появится? — хмурю брови.
— Я смогу спокойно звершить развод, — говорит он. — Теперь у меня есть основания и документы.
— Развестись? — я удивлённо поднимаю бровь. — Но у неё же психическое заболевание. Разве это не усложнит процесс?
Он чуть качает головой.
— Я уже консультировался с юристом. Её диагноз не повлияет. Это не уголовное дело и не опека. Через месяц всё закончится.
— Понятно, — выдыхаю. Голос звучит ровно, но внутри странное чувство — будто он без спроса сжал сердце в ладони.
Между нами снова тишина. Амир не отводит взгляда. Он долгий, пристальный, многозначительный — и воздух между нами становится плотным. Щёки начинают гореть, я машинально отвожу глаза.