С любовью она наблюдала, как в ее саду растут травы и цветы, как на зеленых склонах вызревает виноград, чтобы осенью стать щедрым урожаем. Это были ее владения, ее особая гордость, и слуги знали, что следить за собственностью графини следует тщательно и неустанно. Никто не желал испытать на себе ее гнев.
Будь она крикливой и вздорной, слугам было бы проще понять, чего от нее ждать. Но от графини исходило пугающее, леденящее душу спокойствие, и потому вызвать ее неудовольствие боялись особенно. Если черные глаза начинали метать молнии, а брови едва хмурились, то в этот миг лучше было бы провалиться сквозь землю, лишь бы избежать последствий ее ярости.
Разбить драгоценную вазу было, пожалуй, не так страшно, как забыть сообщить графине, что земля в саду пересохла сильнее допустимого или что по какой-то причине прекратилась подача воды из колодца. Не дай бог было солгать госпоже хоть в малом: она всегда каким-то непостижимым образом узнавала правду. И тогда провинившегося пороли так, что мясо начинало отходить от костей, а к концу наказания он уже не мог вымолвить ни слова, охрипнув от криков.
Однако хозяйка умела быть и справедливой. Несколько разорившихся семей, живших на ее земле, получали зерно и временное освобождение от податей, пока не могли вновь платить. И каждому просителю давалось по нужде его, если тот мог доказать свою бедность и немощь.
Один хитрый крестьянин смекнул, что можно выпросить все необходимое. Сговорившись с женой, он слезно уверял графиню, будто семья бедствует и не переживет зиму. Госпожа внимательно выслушала его и велела выдать три мешка муки.
Крестьянин ликовал и потирал руки: удалось провести саму госпожу Батори! Подумаешь – ест и спит на золоте, не обеднеет. Но спустя неделю дом и амбар крестьянина сгорели вместе с ним и его женой. Слух об этом быстро разошелся по всей округе. Говорили, что, когда дом занялся пламенем, какое-то время оттуда доносились истошные крики, но никто не смог выбраться – двери и окна были наглухо заколочены. После нашли лишь обугленные кости.
Лжи госпожа не прощала и становилась беспощадной. В другой раз остерегутся.
И люди боялись ее пуще прежнего.
Когда маленькой Анне исполнилось четыре года, родилась Оршолия. Счастливый Ференц пожелал назвать дочь в честь матери, и жена не возражала. Еще одна дочь – что ж, так распорядился Господь. Эржебет знала: у нее будут еще дети, и непременно появятся сыновья.
Свое дитя она полюбила сразу. Малышка отчего-то неуловимо напоминала Клару Батори – то ли взглядом, то ли чертами милого личика. Про себя Эржебет так и называла ее, тихонько, никому не открывая. Пусть тайно носит второе имя – как защиту от дурного глаза.
Родственники всегда съезжались на крестины, Рождество и прочие торжества. Впрочем, семья собиралась вместе и в дни скорби – так повелось. Маленькой Оршолии поднесли дорогие подарки, как и ее матери. Снова зазвучала музыка, возобновились пиры, а леса и поля вокруг наполнились топотом копыт и звуками охотничьих рогов.
Да, война почти не прекращалась, но не прекращалась и жизнь. Тяжко было постоянно думать о плохом – о смерти и той цене, что приходилось платить. Поэтому находилось время и для веселья, и для праздника. Впрочем, в этот раз Ференц покинул замок быстрее обычного. Его вновь позвал долг, а Черный рыцарь не мог не откликнуться. Уже более двенадцати лет он уезжал надолго, чтобы беспощадно громить турок. Эржебет была его первой женой, а война – второй.