Если бы он не видел собственными глазами, он никогда бы не поверил, что девушка, выглядевшая столь хрупкой, способна на подобное. Что за безудержный дух пробудился в ней там, в глуши дубовой рощи?
«Она – моя истинная возлюбленная», – эта мысль прочно укоренилась в его сознании. В ней, помимо прелестного лица, стройной стати и умения держаться по-королевски, он разглядел отчаянную воительницу – бесстрашную и беспощадную. И, пожалуй, именно это сочетание окончательно лишило его покоя. Месяцы подготовки к свадьбе внезапно показались ему невыносимо долгими, и он все чаще ловил себя на нетерпеливых мечтах о брачной ночи, желая поскорее заключить ее в объятия и сделать своей.
Сама же Эржебет погрузилась в состояние колдовского, почти безумного трепета. Визг умирающего вепря все еще звенел у нее в ушах, когда она вновь и вновь вспоминала, как погружала острый клинок в горячую плоть зверя. Она переживала нечто очень похожее на то состояние, что настигло ее после ночи Святого Георгия.
Сидя в теплой ванне, которую спешно приготовили служанки, охваченные суеверным ужасом, Эржебет медленно и задумчиво растирала по коже застывшую кровь, не позволяя никому к себе прикасаться.
Вода темнела, насыщаясь кровью, пахла смертью и нагретым железом. Эржебет вдыхала этот запах, раздувая ноздри, словно в ней самой пробуждался дикий зверь. Ни травы, ни масла не могли его перебить: тонкий, тревожный шлейф просачивался сквозь сладость розовой эссенции и горьковатую свежесть шалфея. Вглядываясь в свое отражение, она видела будто бы не себя, а иной, туманный и зловещий образ, наделенный пугающей притягательной силой.
Всю ночь ей снились странные сны, уносившие ее далеко – в дебри непроходимых лесов, на безумные празднества вакханок и мифических созданий: фавнов, сатиров и существ адских недр. А поутру Эржебет ощутила во всем теле легкость, какой прежде никогда не знала.
Приблизившись к венецианскому зеркалу в тяжелой золоченой раме, Эржебет замерла, вглядываясь в до боли знакомые черты. Солнечные лучи лились прямо из-за ее спины через большое окно, заливая покои ярким светом, и потому она видела себя отчетливо. Белая кожа словно сияла изнутри, признаки усталости исчезли без следа. От отражения невозможно было отвести взгляд. Эржебет стояла в немом восторге, выискивая хоть малейшее несовершенство, но так и не нашла его.
Она и прежде гордилась своей красотой, но теперь казалось, будто кожа действительно испытала на себе действие волшебного зелья, вынутого из ведьминого котла.
Ведьма…
Эржебет вздрогнула, вспомнив таинственную незнакомку, встреченную у виселицы с покойником. Эрдег уселся рядом, жмурясь от яркого солнца, и тихо подал свой кошачий клич.
– На этот раз я пойду одна, – сказала она, погладив его по шелковистой шкуре.
Она заметила, что взгляды слуг стали еще более испуганными. Их мучил немой вопрос: как эта тонкая, на вид слабая девочка сумела выжить там, в лесу, и устоять перед свирепым вепрем? Теперь слуги боялись ее даже больше, чем хозяев замка.
Даже Оршолия в то утро, когда Эржебет спустилась в ее покои, лишь осведомилась о ее самочувствии, так и не решившись сделать замечание по поводу мужского наряда на охоте. Из черных глаз Эржебет словно проглядывал кто-то еще – тот, кто не терпел лишних расспросов.