— Нет, Женя, как я тебя оставлю? Папа и у бабушки может переночевать.
— Пригород — тоже не ближний свет. Я же уже нормально хожу, руками-ногами двигаю. — И Женя убедительно помахала всем, чем можно было помахать. Жалко хвоста не было, она бы и им повиляла для пущей убедительности. Но мама придирчиво смотрела в дочкины глаза.
— Нет, Женя, нет. Посмотри в зеркало. Как тростиночка. А глаза, глаза!..
Что глаза? Женька вопросительно посмотрела на сестру. Та подала ей пудру с зеркальцем. Женя открыла и посмотрела. И так и этак. Голубые глаза. Ресницы темные. Что им надо еще?
— Грустные! — в один голос заявили мама с сестрой.
Женя щелкнула пудреницей, закрывая.
— Нормальные глаза.
Татьяна Ивановна с Есенией пошушукались, и мама объявила что собирается сходить в магазин. Продукты закончились. А с утра борщ намечался.
— Женька, другой бы на твоем месте радовался, что выжил и прыгал бы до потолка. А у тебя какое-то странное настроение, — сказала сестра. — Глаза эти твои. Как у Хатико.
— Да что не так с глазами?! — Женя даже немного разозлилась.
— Несчастные. Перед мамой хоть улыбайся почаще.
— А ты о маме думала, когда хотела с жизнью распрощаться?
Есения так и не донесла чашку с чаем до рта. Поставила на стол. Сжала губы в тонкую линию. И тут же вскинула взгляд на сестру. В этом взгляде читались удивление вперемешку с испугом. А Женя уже пожалела о вырвавшихся словах, хотела извиниться, но Есения опередила:
— Откуда… ты знаешь? — тихо спросила, оглядываясь. В соседней комнате играли дочки, и она надеялась, что они не слышали Жениных слов.
— Сень, прости. Я не хотела…
— Никто ведь не знал. Я же никому не говорила. — Есения будто сама с собой разговаривала. Она вдруг схватила Женю за руки и сжала пальцы. — Женька, у меня как помутнение было. Когда про Сережку и его любовницу узнала, мне так плохо стало. Ничего не соображала. Думала, что жизнь кончилась.
— Сень, как кончилась? Ведь у тебя дочки. Ради них стоит жить, ради себя.
— Но я же говорю, как помутнение у меня случилось. Когда девчонок у тебя оставила в новогоднюю ночь, ходила по городу долго, бродила по знакомым улицам… Как зомби. Не понимала зачем я, кто я теперь.
— Но уж точно не приложение к Сергею!
— Да. Знаешь, что меня спасло? — Есения посмотрела на Женю и робко улыбнулась. Не оскалилась, как обычно, а именно улыбнулась. Женя думала, что перемена в их сестрой не очень дружных отношениях произошла после аварии, но, как оказалось, все было совсем не так. — Меня спас твой подарок, Жень.
— ?
— Да, твой подарок на Новый год. В красном подарочном пакете были краски и кисти. И я достала с бабушкиного чердака мольберт. И старый холст. Я просто начала рисовать. Выплеснула всю боль и горечь. И меня потихоньку отпустило.
Есения с детства любила рисовать, это Женя помнила. В раннем детстве в дело шли сначала обои в доме, потом пол, пока родители не купили краски и альбом. Есению даже отдали в “кружок” ИЗО, ее работы отдавали на выставки. В пятнадцать она разрисовала стену в доме — родители ахнули. Розовый слон никак не вписывался в интерьер комнаты. В семнадцать Есении сказали, что быть художником — это быть нищим. “Кем будешь, маляром?”, — посмеялся папа и отправил младшую дочь на юридический. А старшую на бухгалтерский учет, потому что “сказками сыт не будешь”.