Телефон замолчал. Я смотрел на свои руки. Руки Жорика. Чужие. И думал о том, что я должен сделать. Простить. Искренне. Без фальши. Но внутри меня всё ещё бурлила обида. Небольшая, но она была. И я не знал, как от неё избавиться.
— Начинаем подготовку, — распорядилась Маруся, вставая из-за стола. — У нас есть несколько часов. Мы должны успеть.
Мы разделились. Арина и Алина пошли на лоджию — мыть пол, готовить место для ритуала. Они работали молча, сосредоточенно, как настоящие профессионалы. Маруся искала чистую ткань, чтобы смешать кровь. Она перерыла все шкафы и наконец нашла белую льняную салфетку, которую хранила для особых случаев. Сначала думала о стерильном бинте. Но это как-то совсем не торжественно. Я сидел на кухне, гордо смотрел на Жорика. Он сидел напротив меня и таращился в ответ.
— Ты готов? — спросил учтиво я.
Жорик кивнул.
— Я тоже, — ответил я. — Но я не уверен, что смогу простить тебя.
Он опустил голову. Его уши поникли. Он знал. Чувствовал то же самое. Внутри нас бурлила злость. Маленькая, глупая, но она была. И она мешала нам.
— Мы должны попытаться, — решился я. — Ради семьи.
Жорик поднял голову. В его глазах блеснула решимость.
Через час мы стояли на лоджии. Ветер усилился. Небо темнело, наливаясь свинцовой тяжестью. Гроза приближалась. Я чувствовал её каждой клеткой своего человеческого тела. Запах озона, влажность в воздухе, электрическое напряжение, от которого волосы на голове вставали дыбом. Настоящий кролик спрятался бы в угол и переждал бурю. Но я был человеком. И должен был стоять здесь.
— Вы готовы? — спросила Маруся, держа в руках амулеты. Камни на кожаном шнурке. Они уже начинали светиться, едва заметно. Чувствовали приближение грозы.
— Да, — сказал я. — Я готов.
Жорик кивнул.
Мы встали друг напротив друга. Я взял его лапу. Она была маленькой, тёплой. Я смотрел в его глаза. Человеческие глаза в кроличьей голове. Странно. Но знакомо. Я видел в них отражение себя. Того, кто застрял в чужом теле.
— Помните, — воскликнула Алина, от двери лоджии. — Кровь, молния, прощение.
— И не ссорьтесь! — добавила Арина. — Вы должны быть спокойными. Добрыми. Понимающими.
Маруся подошла к нам с салфеткой и амулетами. Она смешала нашу кровь — каплю моей, каплю Жорика. Смесь была тёмной, почти чёрной. Смочила амулеты, и те засветились тёплым золотым светом. Она одела каждому из нас амулет на шею.
Гром прогремел вдалеке. Я закрыл глаза и попытался простить. Я думал о том, как Жорик кормил меня морковкой, чесал за ухом, называл «ваша светлость». Я вспоминал, как он любил своих дочерей. Обнимал Марусю, как он смеялся — громко, искренне, заразительно. Я думал о том, что он не плохой человек. Просто невнимательный. Не думал, что его слова могли обидеть кого-то.
Но потом я вспомнил. И внутри меня снова вспыхнула злость.
— Нет, — застонал я, открывая глаза. — Я не могу. Я всё ещё злюсь.
Жорик стукнул лапой по полу. Один раз. Твёрдо. «Я тоже».
— Вы должны простить! — закричала Арина. — Искренне! Без фальши!
— Он — неряха! — закричал я, указывая на Жорика. — Он разбрасывал носки! Не уважал меня! Он не признавал меня личностью!