— И мне плевать, — заявила тётя Клава, откусывая сушку. — Я в своём возрасте вообще ни на что не обращаю внимания. Кроме погоды. И цен в «Пятёрочке».
Жорик стукнул лапой по моей руке. Согласие. Ему тоже было плевать на физику. Ему было плевать на магию, на ритуалы, на Мурзика и его котлеты. Ему было важно только то, что рядом есть кто-то, кто не бросит его в этой чёртовой буре. И пусть этим «кто-то» оказалась сумасшедшая соседка в чёрном пальто, которая считала его реинкарнацией своего мужа. Но она-то была здесь. И принесла сушки.
— Кролики — это серьёзно, — проговорил я тихо, уткнувшись носом в его мокрую шерсть. Пахнущую дождём и озоном. — Быть кроликом. Но сейчас… сейчас это просто катастрофа.
— Ничего, — парировала тётя Клава, дожёвывая сушку. Смотрела на нас с такой теплотой, что у меня защипало в горле. — Катастрофы кончаются. А сушки — нет. У меня ещё полпакета.
Жорик поднял голову и посмотрел на неё. Потом на меня. Снова на неё. И медленно, осознанно, кивнул. Тётя Клава ахнула, прижала руку к сердцу и прошептала:
— Вася…
Я решил не спорить. В конце концов, сейчас было не время для споров. Сейчас было время для сушек, дождя и странной, нелепой, невозможной дружбы. Свалившейся на нас посреди грозы, как молния с ясного неба. Если бы небо было ясным. Но оно не было. Оно было чёрным, злым и полным электричества. Совсем как наша жизнь. Мы всё ещё были вместе. А этот идиотский ритуал подождёт до завтра. Когда высохнет трава и Мурзик наконец-то доест свои котлеты.
Глава 20. ПОГОНЯ В ГРОЗУ
Гроза не кончалась всю ночь. Она бушевала за окном, как будто небо решило выместить на спальный район все свои обиды за лето. Молнии били одна за другой, и каждый удар заставлял вздрагивать не только стёкла, но и саму реальность. Я сидел на краю кровати, держа на коленях дрожащего кролика. Смотрел, как рассвет медленно, нехотя продирается сквозь тучи.
Жорик — тот, что был кроликом — прижался ко мне, точно я был единственным тёплым местом во вселенной. Его маленькое сердечко колотилось где-то в районе груди, я чувствовал каждый удар.
— Всё, — сказал я тихо. — Сегодня мы это закончим.
Жорик пискнул. В этом писке было столько скепсиса, что я невольно усмехнулся. Он помнил вчерашний ритуал. Я тоже помнил. И тётю Клаву с сушками.
Телефон Маруси зазвонил в семь утра. Мелодия снова оказалась какой-то неуместно жизнерадостной. Она взяла трубку, послушала минуту. И лицо её медленно, как восковая свеча, начало меняться.
— Мурзик? — выдохнула она. — Что случилось?
Я услышал всхлипы. Громкие, надрывные. Такие, будто человек не просто плачет, а рыдает над могилой всех своих надежд сразу.
— Я не приеду, — донеслось из трубки. — Я не могу. Я струсил, Маруся. И теперь всё пропало.
Маруся посмотрела на меня. В её глазах был вопрос, на который я не знал ответа.
— Что ты наделал? — спросила она тихо.
— Я пытался вернуться, — всхлипывал Мурзик. — Несколько раз. Я находил желающих. Кошек, собак, даже хомяка. И каждый раз что-то шло не так. Я запутался, Маруся. Я больше не понимаю, кто я. Я старушка, которая пекла пирожки в шестьдесят втором году? Или программист, который писал код на Паскале? Я не помню. Я не знаю.