Он замолчал. Потом добавил совсем тихо:
— Простите меня. Все. Я желаю вам выдержать испытание с честью. А меня — простите.
Маруся держала трубку ещё секунд десять, хотя там уже было тихо. Потом медленно опустила руку.
— Он не приедет, — проговорила она безжизненным тоном.
— Мы пропали, — выдохнул я. — Без него ритуал не сработает.
Маруся выпрямилась. И в этот момент в ней произошли какие-то внутренние изменения. Плечи расправились. Подбородок поднялся. Глаза стали такими, какими я их никогда не видел — холодными, сосредоточенными, профессиональными. Это была не жена Жорика. Это был кардиохирург, который только что услышал, что у пациента остановилось сердце на операционном столе.
— Стоп, — сказала она твёрдо. — А мы верим?
— Что? — переспросил я.
— Мы верим, — повторила она , и её глаза сверкнули сталью. — Мы вместе? Мы вместе. Мы пойдём к дубу. Даже сквозь дождь и грозу. Даже сквозь ад.
Арина, которая до этого молча собирала рюкзак, подняла голову.
— Мама права, — подтвердила она. — Мы не можем сдаться.
— Тем более, — добавила Алина, — я уже надела резиновые сапоги.
Я посмотрел на них. На Марусю. Кролика у себя на коленях. И понял, что они правы. Мы не могли сдаться. Не сейчас. Ни за что.
— Хорошо, — решительно ответил я. — Идёмте.
Мы спустились по лестнице. Близнецы шли впереди, Маруся — рядом со мной. Я нёс Жорика на руках. Прижимал к груди, как самое драгоценное, что у меня есть.
У подъезда нас ждала тётя Клава.
Она стояла в своём нелепом чёрном пальто, но теперь поверх него был развернут огромный, просто гигантский зонт. Под таким могло бы укрыться человек пять. В руках она держала сумку, из которой торчал пучок укропа и пакет с сушками.
— Я все слышала. Подслушивала. Иду с вами, — обозначила она коротко. — У меня большой зонт. И сушки.
Маруся посмотрела на неё. Потом на меня. Снова на неё. И вдруг улыбнулась.
— Идёмте, — сказала она. — Все.
И мы пошли. Через грозу. Сквозь дождь. Через ветер, который рвал листья с деревьев и швырял нам в лицо. Нас было пятеро. Женщина-хирург, две девочки-близнеца, человек в теле другого человека и соседка-детектив с зонтом. И кролик. Нас было не остановить.
Парк встретил нас мрачным, тёмным запахом озона и мокрой земли. Деревья стояли, как молчаливые великаны. Грязь чавкала под ногами. Лужи тускло блестели, в них отражалось серое, злое небо.
Мы дошли до старого дуба. И в этот момент молния ударила прямо в него.
Казалось, лопнули все барабанные перепонки в радиусе километра. Дуб раскололся. Трещина прошла от самой вершины до корней. Из неё хлынул ослепительный, бело-голубой свет.
Жорик — тот, что был кроликом — вдруг вырвался и бросился прямо к дубу. Но не от страха.
Добежал. Уперся в вековой ствол своей пушистой шкуркой. Стоял прямо, подняв голову к небу. Его ушки торчали, как два маленьких радара. Чёрные глаза блестели. И он кричал. По-кроличьи. Тонким, пронзительным писком, в котором было всё — страх и решимость, любовь и прощение.
Я слышал этот писк. И понимал каждое слово: «Я не уйду! Я верю! И прощаю всех!»