Ласло приходилось читать о совершенно омерзительных ритуалах, и более всего его поражало то, с каким упоением люди были готовы их исполнять. Где-то и вовсе до сих пор совершались чудовищные преступления против Бога и человеческого естества: во имя мерзких обрядов сырая и дымящаяся от теплой крови плоть убитых разрезалась на куски, чтобы быть пожранной каннибалами.
Но одно дело – подобные безумства в отдаленных землях, где по-прежнему почитали языческих богов, и совсем другое – когда прекрасная, образованная женщина попрала все нравственные устои, отреклась от веры, принялась пить кровь невинных девушек и пожирать их плоть.
Впрочем, стоило Туроци углубиться в подобные размышления, как он настойчиво останавливал себя. Он не желал погружаться в эту мрачную область истории и мифологии, чтобы душу его как можно меньше касалась языческая скверна.
Работа над книгой отнимала силы, но иезуит верил, что ежедневным старанием и упорным трудом она принесет добрые плоды. Сон сделался для него особым удовольствием – редким и потому особенно желанным, – однако позволить себе его в полной мере он не мог: помимо книги Ласло не забывал и о своих учениках.
Отец Андреас не раз сетовал, что Туроци совсем себя не щадит, но тот лишь отвечал, что если Богу будет угодно, он напишет еще несколько подобных книг.
– Скоро ли ваш усердный труд обретет законченный вид? – поинтересовался ректор.
– Осталось немного, – уверил его Туроци. – Мы с Томашем прикладываем к этому все силы.
– Нам еще предстоит заручиться дозволением комиссии и ревизора. Поэтому рукопись следует показать мне, прежде чем отправлять ее в Вену, а затем и в типографию.
– Безусловно, – кивнул Ласло. – Я рассчитываю на ваш внимательный взгляд и буду рад любым советам – они, уверен, пойдут делу лишь на пользу.
Когда отец Туроци покинул коллегию, на город опустилась легкая предвечерняя дымка. Стройные липы вдоль аллеи шелестели густой зеленью, и Ласло с удовольствием вдохнул аромат цветов, который приносил теплый ветер. Сегодня он сделал больше, чем рассчитывал, и был этим вполне доволен.
Ему захотелось немного пройтись перед сном. Больная спина все чаще напоминала о себе, но оставалось лишь смиряться и терпеть. И все же, едва выпадала возможность, Ласло неизменно наслаждался прогулками по тихим улочкам Надьсомбата, бродил по городскому парку или саду, размышляя о проделанной работе.
– Простите, вы ведь отец Туроци? – внезапно окликнул его чей-то голос.
Иезуит поднял усталый взгляд.
Перед ним стояла женщина с низко надвинутым капюшоном. Невозможно было определить ни ее возраст, ни выражение лица: оно было скрыто искусно повязанным вокруг головы и волос кисейным шарфом. Лишь выразительные черные глаза сверкали нетерпеливым блеском из-под складок богато расшитой ткани. Ласло невольно взглянул на ее руки – и они тоже были скрыты под черными кожаными перчатками.
– Да, это я, – ответил он, не заподозрив ничего дурного. К священникам и монахам часто обращались за советом или с просьбой. – Чем могу помочь, дитя мое?
Он не видел ее лица, но мог бы поклясться, что в этот миг она улыбнулась.