Папа О вышел из театра и только тогда позволил себе выдохнуть. Ночной воздух ударил в лицо холодом, запахом пыльной листвы тополей и ясеней. Приятного мало, но после душного зала — почти благодать.
Он спустился по ступеням, сунул руки в карманы и пошел к машине.
— Старый дурак, — пробормотал он себе под нос. — Нервный, впечатлительный старый дурак.
Звучало убедительно.
Он повторил это еще раз. Потом еще. Ругал себя за мнительность, за усталость, за то, что позволил какому-то затылку выбить себя из колеи.
Но чем ближе он подходил к машине, тем яснее понимал: сам себе он не верит.
Потому что память — штука мерзкая. Она может годами молчать, лежать где-то на дне, покрываться пылью, делать вид, что исчезла. А потом ты видишь линию чужой шеи, наклон головы, небрежное движение плеча — и все. Здравствуйте, приехали. Получите назад то, что так старательно хоронилось.
Папа О остановился у машины, выскочил водитель, открыл дверь.
Сесть в машину Папа О не торопился. Стоял и смотрел на собственное отражение в темном стекле.
Лицо у него было паршивое.
— Не может быть, — сказал он тихо. И тут же, еще тише. — Только не он.
Руки тряслись.
Он выругался сквозь зубы, наконец сел внутрь. В салоне пахло конфетами, духами Мамы О. Обычно этот запах его успокаивал. Сейчас не помогло.
Папа О откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
В темноте перед ним снова возник затылок.
Вот ведь дрянь какая.
Он открыл глаза и посмотрел на театр. Свет в высоких окнах был теплым, почти медовым.
Хорошее место. Чтобы встретить призрак.
Папа О потер лицо ладонями.
Нет. Он устал. Последние недели и так выдались… не лучшими. А когда человек устал, ему везде мерещится всякая дрянь. В тенях — знакомые силуэты, в чужих голосах — старые интонации, в случайном затылке — тот, кого быть не должно.
Того, кого быть не могло.
Папа О резко оборвал мысль.
Хотел попросить водителя прокатиться. Подальше отсюда. Тот завел двигатель, но Папа О остановил. Зачем? Куда? Семья еще внутри. Анна еще на сцене. Ка О наверняка уцепилась за перила и внимательно смотрела. Сыновья, скорее всего, скучали. Мама О…
Мама О будет злиться.
И будет права.
Он поступил как идиот. Встал посреди спектакля, пробормотал какую-то чушь и сбежал. Не ушел — именно сбежал. Есть разница. Ушел — это когда сохранил достоинство. Сбежал — когда тебя одним только затылком выгнали из зала.
Папа О усмехнулся.
— Поздравляю, — сказал он своему отражению в стекле. — Дожил.
— С чем? — оглянулся водитель.
— Простите, это не вам…
В театре тем временем наступил антракт.
Сначала открылись двери, и наружу выплеснулся густой человеческий шум. Люди выходили небольшими группками, кто-то закутывался в плащ, кто-то смеялся, кто-то уже с лицом знатока спорил о первом действии.
Папа О невольно выпрямился. Он искал взглядом не семью. Это он понял почти сразу и от этого разозлился еще сильнее. Он искал мужчину из первого ряда.
Среди выходящих мелькали шляпы, воротники, дамские прически. Но нужной фигуры не было. Или была, а он не заметил. Или мужчина вообще не вышел из театра.