И надо отдать ей должное — преобразилась она знатно. Вот вроде только что была обычная женщина, которую можно представить в очереди за хлебом, ругающей продавщицу за черствую булку, а тут — бац! — трагическая героиня. Глаза горят, подбородок дрожит, голос такой, будто у нее прямо сейчас сердце вынимают чайной ложкой.
Зал замер.
Ну, почти. Кто-то все-таки продолжал сопеть. Один мужик в партере, кажется, боролся со сном и пока проигрывал.
Семья О заняла ложу полностью. Ка О устроилась у перил и внимательно разглядывала зал. Мама О напряженно сидела рядом.
Папа О на сцену смотрел плохо.
Нет, формально — смотрел. Глаза туда направлены, лицо изображало культурный интерес, осанка приличная. Но по факту он больше косился на жену, потом на Ка О, потом на сыновей. На дочь же он смотрел с особенной тоской. Такой липкой, тяжелой тоской, от которой даже Ка О становилось не по себе.
— Все хорошо? — тихо спросила Мама О.
Спросила, между прочим, не в первый раз. И даже не в пятый.
— Я тебя не узнаю, — добавила она.
Папа О дернул щекой. Он старательно держался, но внутри у него маленький нервный оркестр играл похоронный марш.
— Я хочу уйти, — наконец сказал он.
На сцене тем временем Анна честно страдала. Даже слишком честно. Она заламывала руки, смотрела куда-то в пустоту, голос у нее то дрожал, то срывался. Дамы в партере всхлипывали и промокали глаза платочками. Мужчины кряхтели, ерзали и украдкой поглядывали на часы. Все как положено. Высокое искусство.
И тут Анна сбилась.
Всего на миг. На какую-то жалкую долю секунды.
Она замолчала, будто кто-то невидимый взял и выдернул из нее все слова. Глаза ее расширились, лицо побледнело, и весь этот театральный надрыв вдруг стал настоящим.
Папа О это заметил.
До этого он еще мог делать вид, что ему плевать. Что он просто устал, болит голова, возраст, нервы, погода, проклятая духота в зале — да что угодно. Люди вообще мастера придумывать себе объяснения, лишь бы не смотреть правде в глаза.
Но Анна смотрела на первый ряд.
Папа О проследил за её взглядом.
Лица мужчины он не видел. Только затылок. Обычный, в общем-то, затылок. Темные волосы, линия шеи, плечи в дорогом пиджаке. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться спокойному человеку.
Но Папа О в этот момент уже был весь на нервах.
Он узнал этого человека.
Или решил, что узнал.
А иногда между первым и вторым разницы почти нет. Особенно если ты сам до смерти боишься, что первое окажется правдой.
— Я буду ждать вас в машине, — сказал он, наклонившись к Маме О.
— Что? Сейчас?
— Нет. Вы спокойно досмотрите.
Голос у него был глухой, злой. Не на нее злой — на себя. На зал, на Анну, на этот проклятый затылок в первом ряду. На память, которая, как назло, всегда вылезает не вовремя.
Мама О хотела что-то сказать, но он уже поднялся, на выходе придержал за собой дверь.
Вот и отлично! Кажется, даже стало больше воздуха.
Прислушался.
Анна снова говорила. Слова вернулись к ней, голос тоже. Зал, может, и не понял ничего. Подумаешь, актриса выдержала паузу. Талантливая женщина, ничего не скажешь.