И опешил.
В фургоне кто-то спал.
Лежал на боку, поджав ноги, и похрапывал так мирно, будто это была не чужая машина, а его родная кровать с пуховой периной.
Человек был толстенький, кругленький и сильно помятый. На нем был жилет с множеством карманов, шарф, завязанный набок, и смешная шляпа, которая во сне съехала почти на ухо.
Клинт несколько секунд смотрел на него молча. Потом осторожно дернул незнакомца за пятку.
— Эй. Просыпайтесь. Вы кто такой? И что делаете в моем фургоне?
Человек вздрогнул, всхрапнул, сел и тут же ударился макушкой о полку.
— Ай! Где? Что? Кто выключил солнце? Дайте софиты!
Он заморгал, огляделся, потрогал шляпу, убедился, что голова на месте, и только потом заметил Клинта.
— Вы кто? — спросил он с таким несчастным видом, будто его только что вынули из супа. — Где я?
— В моей машине, — сказал Клинт. — Это ответ на первый вопрос. Теперь второй: как вы сюда попали?
Человек снова огляделся. Сначала посмотрел на ящики, потом на дверь, потом на Клинта, потом на собственные ботинки.
— Ах да! — вдруг сказал он и окончательно проснулся. — Ох, простите, я здесь не по своей воле. Я здесь с тайным помыслом узнать наисекретнейшую тайну. Меня сюда запихнули Аннушка с этой ведьмой. И вот я, человек, чуть ли не победитель многих престижных фестивалей, должен прозябать в этой коробке. Я режиссер — Игорь Модестович, — торопливо представился человек и стал выбираться из фургона.
На земле он стоял неуверенно, слегка покачиваясь.
— У нас, понимаете, съемки, — сказал Игорь Модестович. — Очень важные съемки. Большое семейное кино. С чудесами, песнями, полетами и, если продюсер не урежет смету, с настоящим дождем в финале.
— И что вам нужно конкретно?
— Поговорить с вами. Аннушка с ума сходит. Переживает. Кричит. Туда-сюда ходит. Требует вернуть девочку.
Клинт нахмурился.
— Вы думаете, она у меня?
— Нет? Да? Понимаю, понимаю! — развел руками режиссер. — Но Аннушка у нас главная героиня. Ее зрители утвердили! Дети писали письма. Родители покупали журналы. Продюсер подписал договор. Я не могу просто взять и заменить героиню. На ней весь фильм держится. И особенно бюджет.
Он вдруг погрустнел и опустил руки.
— Умоляю, верните девочку, а? По-хорошему. Ох… чайку бы. Совсем меня утрясло в вашей машине. Не понимаю, как они уговорили меня залезть внутрь. Я человек кабинетный. Я даже на качелях нервничаю.
— Хорошо, — сказал Клинт. — Я вам всё расскажу. А лучше покажу.
Режиссер поднял голову.
— Покажете?
— Да.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Игорь Модестович обрадовался и трусцой кинулся к дому, где светилось окно.
— Нам в другую сторону, — сказал Клинт.
Режиссер остановился.
— То есть как в другую?
— Если не хотите, я только за.
Игорь Модестович вздохнул, всплеснул руками и сказал с отчаянной храбростью человека, которому уже поздно отказываться:
— Да. Я на всё согласен. Только вы идите не очень быстро. У меня дыхание не спортивное.
Они пошли.
Сначала мимо дома, мимо старой бочки, мимо забора. Потом через огород, где ботва цеплялась за штанины, а сухая земля хрустела под ногами. Потом тропа нырнула в кусты, и двор сразу пропал.