Игорь Модестович шел за Клинтом и сначала старался держаться бодро.
— Прекрасная натура, — шептал он. — Очень выразительная. Если пустить легкий туман, подсветить сбоку, дать музыку… Только не слишком страшную. Детям ведь надо, чтобы страшно, но с надеждой.
Потом он споткнулся о корень.
— Ай!
Потом о второй.
— Ой!
Потом наступил на что-то мягкое.
— Это что было? — ужаснулся режиссер.
— Мох, — сказал Клинт.
Они шли долго. Тропа то поднималась, то спускалась, то вдруг исчезала между камнями. Клинт находил ее снова по каким-то одному ему понятным признакам: по примятой траве, по светлому пятну лишайника, по сломанной веточке.
Игорь Модестович за это время успел вспотеть, запыхаться и сто раз отругать себя за эту авантюру.
— Вы всегда так ходите? — спросил он наконец.
— Как?
— По местам, где нормальный человек сразу начинает писать завещание.
— Не всегда.
— Это утешает.
— Иногда бывает хуже.
— Это уже не утешает.
Клинт остановился.
Лес впереди редел. Между стволами показалась серая пустота. Воздух стал холоднее. Запахло камнем, сыростью и глубиной.
Режиссер тоже остановился, но не сразу. Он сделал еще два шага, наткнулся на спину Клинта и тихо спросил:
— Пришли?
— Пришли.
Они вышли к расщелине.
Глава 23. Как сказать правду, которая хуже лжи
Даже в темноте она была страшной. Особенно в свете луны. Расщелина лежала в земле длинной черной раной, и от этого становилось не по себе. Края обрывались вниз почти отвесно. Где-то далеко внизу белела полоска тумана. Камни казались маленькими, как хлебные крошки.
Игорь Модестович подошел ближе, но не слишком. Потом всё-таки наклонился и сразу отшатнулся.
— Ох, мама родная…
— Смотрите туда, — сказал Клинт и показал на дальний край обрыва. — Оттуда летела орлица. Ее зовут Мама О. В когтях у нее была Сверток из кружевного одеяла. Потом она… потом на неё напала стая черных воронов, и Мама О обронила свёрток в пропасть.
Режиссер моргнул.
— Обронила?
— Да.
— Туда?
— Да.
Игорь Модестович снова посмотрел вниз.
На этот раз он не сказал ничего. Совсем ничего. Даже руками не всплеснул. Просто стоял и смотрел в темную глубину.
А Клинт вдруг понял, что режиссер не такой уж смешной.
Толстенький, помятый, суетливый — да. Почти смешной. Но сейчас перед ним стоял не человек с бюджетом, с громкими словами про зрителей и прокат. Сейчас перед ним стоял взрослый, которому другому взрослому придется сказать самое трудное: что случилась беда.
И беда была очень глубокой.
— Я не понимаю, — прошептал Игорь Модестович. — Я не понимаю, как ей это сказать.
Клинт пожал плечами.
— Вот и я не смог.
Они постояли еще немного. Над расщелиной тянулся холодный ветер. Он шевелил траву на краю и будто перебирал ее невидимыми пальцами. Где-то внизу сорвался камешек. Он долго падал, стукаясь о стены, а потом пропал в тишине.
Игорь Модестович снял шляпу. Под шляпой волосы у него были взъерошенные и жалкие.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
Он надел шляпу, но шляпа села косо. Поправлять ее он не стал.
Назад они шли молча.
И это было, пожалуй, самое удивительное за всю ночь. Потому что Игорь Модестович, как выяснилось, умел молчать.