— Может, Валерия, — я поцеловал её теплую ладонь. — И оно не просто может существовать — оно гораздо эффективнее любой тирании. Когда человек работает под страхом плети, его продуктивность ограничена лишь инстинктом выживания. Он делает ровно столько, чтобы его не убили. Но когда человек понимает, что его труд ценен, когда он чувствует уважение к своему разуму и своим правам, его отдача возрастает многократно. Наша Железная центурия доказала это. Они пошли за нами в этот ледяной ад не потому, что боялись порки. Они пошли, потому что поверили в себя. В то, что они — люди, легионеры, а не мусор.
— Это… очень красивая философия, — прошептала она, её губы коснулись моих. — Но она смертельно опасна для Ромата. Если сенаторы узнают, какие мысли ты сеешь в головах штрафников, они пришлют сюда не одного ликвидатора. Они выжгут всю заставу до основания.
— Пусть попробуют, — я крепко обнял её, чувствуя, как тепло наших тел сливается в единую, непреодолимую стену против любого внешнего холода. — Теперь мы умеем управлять молниями. И мы покажем им, что свободный разум бьет точнее любого имперского приказа.
К рассвету буря окончательно стихла. Сквозь вентиляционное отверстие в снежном затворе пробился яркий, холодный луч солнца, окрасив ледяные своды пещеры в нежные розовые и золотистые тона.
«Уровень эфирного резерва Валерии — семьдесят пять процентов. Мои показатели — девяносто два процента, — зафиксировал внутренний процессор. — Мы готовы к выдвижению».
Мы быстро оделись. Мокрая вчера одежда полностью высохла за ночь благодаря постоянному теплообмену в нише. Я аккуратно разобрал снежный затвор, пробивая дорогу наружу.
Выбравшись из пещеры, мы оказались в ослепительно белом, безмолвном мире. Небо было чистым, без единого облачка, а заснеженные пики Красных гор искрились на солнце миллионами крошечных алмазов. Воздух был морозным, чистым и невероятно бодрящим.
Подъем по обледенелому кулуару, который вчера казался нам дорогой в ад, сегодня дался удивительно легко. Валерия двигалась уверенно, её шаг стал упругим, а в движениях появилась та легкая, естественная грация, которая рождается только при полном согласии разума и тела. Мой торквес аккуратно координировал наши шаги, выбирая оптимальные точки опоры на заснеженных камнях.
Через три часа тяжелого, но размеренного подъема мы вышли на гребень, с которого открывался вид на котловину Statio Aeterna.
И то, что мы увидели, заставило нас мгновенно ускориться.
Над заставой поднимался тонкий, грязный шлейф черного дыма. Но это не был уютный дым от кузнечного горна или кухонных плит. На плацу форта царило странное, хаотичное движение.
— Луций… — Валерия приложила руку к глазам, вглядываясь в даль. — Там что-то происходит. Эфирный фон форта разорван. Я чувствую страх и гнев. Очень много гнева.
— Бегом, — коротко скомандовал я, перетягивая ремень щита на плече.
Мы скользили вниз по склону, используя наст как естественные лыжи, сокращая расстояние до форта с каждой секундой. Мой внутренний тактический радар уже улавливал акустические волны, доносившиеся со стороны ворот: это были грубые, испуганные выкрики офицерских команд, прерываемые глухим, угрожающим гулом сотен мужских голосов.