– Нет! – отчаянно закричал он, проваливаясь в темноту, забился, словно в припадке, а вслед ему несся тихий, презрительный женский смех.
– Отец Туроци! Отец Туроци!
Кто-то сильно тряс его за плечо.
Ласло дернулся, пытаясь вдохнуть поглубже, и наконец смог проснуться. Над ним в полумраке склонился бледный, испуганный Томаш.
– Как же вы напугали меня! – воскликнул послушник, утирая пот со лба. – Вам снова снилось что-то дурное…
Монах дышал с трудом, схватившись за горло. Проклятый смех стоял в ушах, а глаза словно еще видели голое мокрое тело, столь бесстыдно его соблазнявшее. Ласло перекрестился и дрожащей рукой схватил лежавшие рядом деревянные четки. Слова молитвы сперва путались, язык не слушался, речь сбивалась.
Томаш застыл рядом – все такой же испуганный и смущенный, не понимая, как помочь своему наставнику. И все же он терпеливо ждал, пока тот продолжал молиться, и крестился вместе с ним, понимая, что иезуита потревожил какой-то особенно тяжелый сон.
«Боже, – с ужасом думал монах, – для чего Ты испытываешь меня? Или то дьявол явился, чтобы столь мерзко посмеяться над душой и телом?»
Ему давно не снилось ничего подобного. Вернее, он никогда прежде не видел во сне ничего настолько страшного. Если и являлись ему под покровом ночи какие-то соблазны, то ни один из них не вызывал столь сильного отвращения и столь же сильного, болезненного притяжения. Он был уверен, что сумел укротить свои плотские желания, способные помешать его истовому служению.
Понемногу Ласло пришел в себя и успокоился, продолжая читать молитвы и перебирать четки. Это вернуло его к состоянию, близкому к привычному душевному равновесию. По телу еще противно струился пот, и он подумал, как сильно хотел бы сейчас погрузиться в теплую воду, чтобы смыть с себя не только телесную грязь, но и скверну души. Однако едва эта мысль возникла, как в сознании вновь всплыл дьявольский, соблазнительный образ женщины, погруженной в багровую воду.
О, господи!
Ласло едва не застонал от ужаса при новой, ошеломляющей догадке. Все, о чем он думал и что пережил, внезапно вспыхнуло в сознании, сложившись в пугающе ясный ответ. Он вдруг понял, какую женщину видел во сне и почему вода в ванне была красной. Дьявольское наваждение подсказало ему то, о чем он смутно догадывался, но боялся признать.
Графиня убивала несчастных девушек, чтобы купаться в их крови и тем самым продлевать свою молодость и красоту![9]
– Вот оно что… Это дьявол! Искуситель! – прошептал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к притихшему Томашу, терпеливо ожидавшему, когда наставник окончательно придет в себя. – Он является, чтобы потревожить наши души, поколебать святую веру!
Теперь о спокойствии и помыслить было трудно. Некоторое время Туроци лежал на спине, уставившись в полумрак, и прислушивался к шуму льющегося за окном дождя. Буря не желала униматься – как и та, что бушевала в его груди. Он гнал от себя навязчивые воспоминания о женском силуэте, напряженно размышляя, не был ли тот сон особым знаком, указавшим на причину, побудившую графиню совершать столь тяжкие злодеяния.