Их брачную постель осыпали свежими цветочными лепестками, а у изголовья поставили ароматическую чашу с душистым маслом – видно, в надежде унять волнение невесты и ее девичью скромность. Но Эржебет никогда не была робкой или застенчивой. Она презирала опасность и привыкла встречать ее с высоко поднятой головой.
– Теперь мы принадлежим друг другу, – прошептала она и потянулась к нему, чтобы обвить шею мужа руками.
Она трепетала под его пальцами; ее кожа напоминала изысканный шелк – нежная, податливая, живая. И он не знал, сможет ли когда-нибудь пресытиться этими прикосновениями. У него было немало женщин, лиц и имен которых он не запоминал. Теперь же они остались в прошлом – и могло ли быть иначе, если свадьба даровала ему такую жену?
За окном плыла яркая луна, и ее серебристый свет щедрым потоком лился на прохладное ложе. Эржебет подумала, что Великая Мать, которой поклонялась болотная ведьма, благословляет ее, напоминая о безграничной власти над мужчинами. Ференц и вправду казался одурманенным: он не сводил с нее глаз, жадно целовал губы и лицо, а потом срывался на шепот, вновь и вновь повторяя ее имя. Она ощущала исходящий от него жар – и он был ей приятен, как и то, с какой силой и настойчивостью он прижимал ее к себе, оставаясь при этом ласковым.
Его руки скользили по ее телу, повторяя плавные изгибы, и с упоением она вспоминала протяжные стоны, терзавшие слух на той лесной поляне, где бесновался разудалый шабаш, где блестели от пота обнаженные, содрогающиеся тела, а в воздухе стоял острый запах похоти – там, где ночные демоны овладевали ведьмами, жаждавшими поклониться первородному злу.
Теперь и она становилась похожей на них в этом чувственном, безумном вихре. Нечто языческое и древнее, дикое и неистовое пробудилось в ее крови, и это было столь сладко и упоительно, что она самозабвенно отдавалась все более смелым ласкам Ференца, не сдерживая восторженных криков. Таких, от которых служанки, ожидавшие за дверью, понимающе переглядывались. А завтра весь замок будет знать, что брачная ночь молодых удалась на славу.
Теперь и их тела были влажными – совсем как в том видении из лесной чащи, – и ей вдруг захотелось нырнуть в прохладное озеро, чтобы хоть немного унять внутренний огонь. Ференц дышал тяжело, как и она, но, влекомый непреодолимым притяжением, вновь тянулся к ней, чтобы впиться в губы поцелуем – на этот раз еще более алчным. Теперь, когда они познали друг друга, когда он с восторгом открыл в ней чувственную и пылкую натуру, он желал ее сильнее прежнего.
Эржебет и представить не могла, что влечение плоти способно быть столь безумным и столь восхитительным.
«Так вот что называют грехом, – спокойно размышляла она. – То, ради чего забывают о долге и чести. Когда дикое животное внутри человеческого тела берет верх, пожирая остатки разума».
Грех… Ну и пусть. Святая церковь считала наслаждение коварным соблазном дьявола, допуская близость лишь между супругами и только ради продолжения рода.
Эржебет нахмурилась, и Ференц, целуя округлое обнаженное плечо, спросил, хорошо ли она себя чувствует. Она отбросила назад густые длинные волосы, и на ее порозовевшем лице появилась довольная улыбка.