Она замирала и вслушивалась в звуки ночи, в шорохи, доносившиеся из-за стен, и все ждала с волнением, как сейчас перед ней появится чудовище, которое долгие годы пряталось во тьме, а теперь пробудилось от дикого, нестерпимого голода. Так странно было предвкушать подобное и… совсем не испытывать страха. А ей даже хотелось почувствовать его – удушающий, леденящий душу. Такой, чтобы закричать и броситься прочь в ужасе… Но, видно, обитатели ночи знали о том, что ей неведом страх, и обходили стороной эту странную и упрямую девочку, вызывая у нее досаду.
Это тягучее, будоражащее кровь волнение давно преследовало ее. Она пыталась утолить необъяснимую ей ненасытность, которая овладела ее душой, но не могла понять, как это сделать.
Эржебет остро чувствовала сумрак, пронизывающий каждый камень старого замка, и желала стать такой же его частью. Вездесущие тени были живыми, беспокойными. Они сновали за нею по пятам, когда она блуждала по длинным, кажущимся бесконечными коридорам. Но Эржебет нравилось это. Так она не чувствовала себя одинокой, хотя кругом всегда было полно челяди.
Одиночество ее было связано с тем, что в замке почти не находилось никого, кто мог бы разделить ее чувства, когда она бродила по каменным лабиринтам.
Игры и детские забавы с братом и сестрами привлекали ее куда меньше, чем то, что незримо обитало в замке и составляло его темную суть. Она особенно любила разгуливать вдоль семейных портретов на закате, когда вечерние сумерки творили нечто невообразимое с гордыми лицами Батори. Порой игра света и тени доводила ее воображение до того, что кожа на лицах портретов казалась содранной, а глаза – выколотыми, словно выскобленными до пустых глазниц. Иногда оттуда струилась черная густая смола и медленно заливала пол. Эржебет могла долго-долго разглядывать кровоточащие лица с затаенным восторгом, который и сама не могла объяснить. Что-то в этом было запретное, безобразное, но вызывающее восхищение.
С тех пор как было объявлено о ее помолвке, минуло не так много времени, однако успело произойти нечто, лишь усилившее ее невыразимую тоску. В памяти неровными вспышками возникали тени за деревьями, блики на обнаженных телах, слышались завывание черных котов и взбудораженные крики на поляне. Этот удручающий сон был слишком ярким и ощутимым, чтобы оказаться всего лишь видением. Он не поблек даже после внезапной кончины ее отца, когда замок наполнился чужими людьми, тихим бдением у гроба и причитаниями плакальщиц.
Дьердь Батори упокоился в семейном склепе замка Эчед, и когда Эржебет, не проронив и слезинки, положила на гробницу увядающие белые цветы, она думала лишь о том, что когда-нибудь придет и ее черед и она превратится в одну из теней замка. И тогда сможет жить вечно, обитая в каменных лабиринтах и прохладных залах. Во всяком случае ей хотелось слиться со старым замком, а не отправиться в неизвестность после смерти.
Смерть не страшила, не угнетала ее, но вызывала любопытство своей таинственностью и непостижимостью. И хотя Эржебет внушали, что душа христианина, покаявшегося в грехах, непременно попадет в рай, где его ждет вечное блаженство, она чаще задумывалась о душах тех, кто отправится в адское пекло. Задумывалась о том, как выглядят ангелы и демоны, и представляла, как они стоят за ее спиной, и каждый желает склонить на свою сторону. Эржебет заговаривала то с одним, то с другим, и ее не раз заставали замершей и смотрящей в пустоту, точно она прислушивалась к тихому шепоту.