Часть истрепанного письма была вырвана, и полное имя подписавшего прочесть было невозможно. Однако по тону послания и полуистертым буквам можно было предположить, что указания исходили от графа Турзо. Отец Андреас вновь нахмурился. Жаль, что именно то место, где стояли имя и печать, оказалось утрачено. Случилось ли это случайно или же намеренно?
Как бы то ни было, вся эта таинственная история приобретала иное звучание. Отец Андреас попытался представить возможные последствия, если в книге будут упомянуты имена людей, чье участие в деле графини Батори сыграло немалую роль. Можно было бы сделать саму камеристку Доротею ключевой фигурой, столь ужасным образом повлиявшей на графиню и усугубившей состояние, к которому та и без того имела склонность, – и тем самым исключить из повествования упоминание о возможной роли Габсбургов и их сторонников.
Но, в конце концов… что, если оба письма – всего лишь подделка? Или же попытка посеять сомнения и затеять новое разбирательство вокруг давно позабытой истории, да еще и в свете, совершенно невыгодном для королевской семьи? Скорее всего, так оно и было.
Что станет с самим орденом, если от имени одного из его уважаемых представителей прозвучат подобные обвинения? У иезуитов и без того хватало недоброжелателей, отчаянно желавших их падения, и любой промах мог бросить тень на репутацию ордена, которую и так слишком часто подвергали испытаниям.
Ректор был уверен: прочти эти странные письма отец Ласло, он пришел бы к тем же выводам.
К тому же графиню трудно было назвать невинной жертвой. От природы она обладала определенными низменными наклонностями, и, вероятно, даже без вмешательства Дорки порочная натура Батори со временем взяла бы верх над разумом и милосердием.
Нет, пусть все останется неизменным. Видно, небесам угодно, чтобы эти компрометирующие письма не попали к отцу Туроци и не заставили его усомниться окончательно. Господь хранит истинную католическую веру. Так тому и быть.
Ректор внимательно перечитал рукопись, решительно поставил на ней свою подпись, написал короткую записку и велел позвать Томаша.
– Послушай меня, сын мой, – сказал он, внимательно глядя на молодого послушника. – Ты правильно поступил, когда принес мне эти письма. В них содержатся сведения, которые могут пагубно сказаться на авторитете ордена, если мы от своего имени предадим их огласке. Для нас это недопустимо.
Томаш неуверенно перевел взгляд с писем, лежавших на столе, на отца Андреаса.
– Значит, никаких изменений не будет?
– В них нет необходимости, – уверенно ответил ректор и улыбнулся. – Это письмо было написано с одной целью: посеять вражду между нами и Габсбургами. Ты ведь этого не хочешь?
– О! Конечно же нет! – коротко воскликнул послушник, невольно вспомнив кроткий и мягкий женский голос. – Я и не подумал об этом… – пробормотал он с досадой. – Простите меня.
Ректор ласково улыбнулся.
– Ты не мог этого знать, Томаш. Твоя душа еще так чиста. Запомни на будущее: будь осторожен. Поблизости всегда найдутся те, кто пожелают твоей гибели. Скажи, крепко ли твое намерение остаться и служить ордену?