– Благодарю, Томаш. Вы все сделали правильно, – с чувством произнес Ласло. – Признаюсь, с каждой минутой, что держу книгу в руках, силы возвращаются ко мне. Я чрезвычайно доволен тем, как хорошо она получилась.
– Стоит ли позвать врача, чтобы он осмотрел вас и разрешил вставать?
– О нет, Томаш. Не станем тревожить почтенного врача. Лучшее, что сейчас можно сделать, выпить чашку горячего бульона, а потом посидеть у окна моего кабинета. Я соскучился по рабочему столу.
Послушник уже собирался отправиться за бульоном, но иезуит остановил его:
– Погоди, Томаш. Не спрашивал ли кто-нибудь обо мне?
Послушник замер, размышляя, как лучше ответить, а затем произнес, отчего-то испытывая смутное чувство вины:
– Вас спрашивала некая дама, но она не назвала свое имя. Я сказал, что вы больны, и она ушла.
– Вот как? – оживился Туроци. – И она не сказала, вернется ли?
– Боюсь, она торопилась и не могла задержаться в городе, – с сожалением ответил послушник.
– Печально… Но, быть может, у тебя есть для меня что-нибудь? То, что она могла передать?
Внимательный взгляд иезуита задержался на лице послушника, который на мгновение замешкался.
– Нет, отец Туроци, – ответил он. – Простите, но у меня ничего нет.
И это была правда.
Перед глазами иезуита мелькнуло лицо незнакомки, скрытое кисеей. Он вспомнил ее уверенный голос и то, с каким жаром она говорила. Несомненно, она верила в свой рассказ и хотела заставить поверить и его.
– Что ж, – произнес он с легкой ноткой разочарования. – Значит, так тому и быть.
Послушник вышел, а Ласло, не без труда поднявшись с постели, неспешно направился в свой кабинет.
На столе лежали книги, которые еще предстояло вернуть в иезуитскую библиотеку в Битче. Как только он окончательно поправится, пожалуй, сам отвезет их отцу Самуилу – им будет о чем поговорить. Разумеется, пока придется умолчать о таинственной незнакомке и о том, что она поведала. Тем более что никаких весомых доказательств она так и не предоставила.
Томаш тем временем принес легкий ужин, но у Туроци пропал аппетит. Его вновь настигло смутное беспокойство, которое он тщетно пытался подавить. Радость от осознания проделанной работы постепенно утихла.
На город уже опустился вечер, и бледный месяц заглядывал в окна. Чем плотнее сгущалась тьма, тем сильнее необъяснимая тревога сжимала сердце, хотя для нее не находилось ни одной явной причины. Ласло сел у окна, терзаемый гнетущими мыслями, не желающими униматься.
В конце концов, он был обязан подумать о последствиях для ордена, если бы вздумал хотя бы намекнуть на причастность правящей династии к делу столетней давности. Именно об этом он прежде всего подумал, когда незнакомка заговорила с ним. Так он рассуждал и теперь, но отчего же тогда на душе было так неспокойно?
Судя по тому, как раскачивались и шелестели кроны старых лип, ветер усиливался. Над городом собрались тяжелые черные тучи, и хлынул проливной дождь. На фоне грозового, мрачного неба вырисовывался стройный высокий шпиль собора. Внизу, под самыми окнами, в зажженных масляных фонарях металось слабое пламя, угрожая вот-вот погаснуть. Буря за окном отзывалась и в душе Туроци. Его вновь клонило в сон – видно, болезнь еще не оставила его уставшее тело, – но он продолжал сидеть на прежнем месте, устремив взгляд на темную, почти опустевшую улицу.