Остеологический практикум превратился в круглосуточный кошмар для большинства первокурсников. Кафедра нормальной анатомии требовала не просто знать кости, а видеть их в трехмерном пространстве, безошибочно определяя на ощупь каждый бугорок, борозду и микроскопическое отверстие для прохождения сосудов и нервов.
Но главным барьером, о который разбивались амбиции вчерашних школьников, стала латынь. Каждое утро начиналось в узкой аудитории кафедры иностранных языков и медицинской терминологии, где Элеонора Марковна Гросс, заложив руки за спину, медленно прохаживалась между рядами. Ее сухой, пергаментный голос, трансформируемый синестезией Артема в шуршание старых, ломких страниц, безжалостно отсчитывал жертв.
— Студентка Воронова, — Элеонора Марковна остановилась возле бледной девушки. — Поставьте словосочетание «глубокий длинный отросток» в форму родительного падежа множественного числа.
Девушка судорожно сглотнула. Её сердце забилось в паническом, рваном ритме — словно дождь забарабанил по жестяной крыше.
— Processus… processi… нет, processuum…
— Дальше.
— Longorum… profundorum.
Элеонора Марковна выдержала короткую паузу.
— Два, Воронова. На пересдачу в субботу, — холодно отрезала Гросс. — Язык медицины не терпит приблизительности. Сегодня вы путаете окончания в аудитории, завтра неправильно оформите медицинский термин или рецепт. Привыкайте к точности с первого курса. Помните: Non scholae, sed vitae discimus. Мы учимся не для школы, а для жизни.
Артём сидел на третьей парте, подперев подбородок рукой. Латынь давалась ему легче, чем большинству одногруппников. Выученные анатомические термины не оставались для него безликим набором звуков: за каждым вставал объёмный образ мышцы, сосуда, кости или органа. Однако окончания, склонения и исключения приходилось зубрить, как и всем остальным.
— Вознесенский, — Элеонора Марковна повернулась к нему. — Раз уж вы так блестяще проявили себя на собеседовании, проверим, как вы усвоили клиническую терминологию. Переведите на латынь: «Острое гнойное воспаление глубоких лимфатических узлов шеи».
Артём поднялся. Перед внутренним взглядом возникла шея в разрезе: цепочка увеличенных лимфатических узлов, скрытых под мышцами и окружённых воспалёнными тканями. Образ потянул за собой выученные латинские термины. Оставалось лишь поставить их в нужные формы.
— Lymphadenitis purulenta acuta nodorum lymphaticorum cervicalium profundorum, — без запинки произнёс он.
Элеонора Марковна пристально посмотрела на него через очки, удовлетворенно кивнув:
— Безукоризненно, Вознесенский. Садитесь. Если бы все врачи так знали язык мёртвых, у живых было бы больше шансов.
Сзади раздался тихий, свистящий выдох Кирилла Токарева. В синестетическом восприятии Артема голос Кирилла всегда оставлял липкий, маслянистый след, похожий на запах прогорклого жира. Токарев-младший с трудом удерживался на тройках по латыни, несмотря на то, что отец нанял ему лучшего репетитора из числа аспирантов кафедры. Нарастающий триумф Артема действовал на Кирилла как открытый огонь на сухой порох.