Лебедев наконец повернулся к Артёму.
— Вознесенский.
— Да?
— Иди к Алине. Скажи, что отец пережил основной этап операции. Но праздновать рано. Он перенёс остановку сердца, впереди реанимация.
Артём вышел в коридор. Алина вскочила с кресла, едва увидев его, и замерла, ожидая, пока он снимет маску.
— Ну?
Он подошёл к ней.
— Клапан заменили. Сердце работает.
Несколько секунд она просто смотрела на него.
— Он жив? — переспросила она.
— Да.
Алина бросилась к Артёму и прижалась к нему всем телом.
— Но Лебедев предупредил, что пока рано…
— Просто помолчи, — прошептала она. — И не отпускай.
Артём крепче обнял её.
Профессор Громов выжил, но следующие несколько суток провёл в реанимации. Врачи следили за его неврологическим состоянием, работой сердца, лёгких и почек. Только через несколько дней стало окончательно ясно: остановка сердца не привела к тяжёлым неврологическим последствиям, механический протез работал исправно, а сердце постепенно приспосабливалось к изменившейся нагрузке.
Когда Громова отключили от ИВЛ и он смог нормально разговаривать, у его кровати находились Алина и Лебедев.
Артёма в палату не пустили.
Позже Алина вышла к нему в коридор с покрасневшими глазами и странной улыбкой.
— Он спрашивал про тебя.
— Зачем?
— Хотел узнать, пустили ли тебя в операционную не мешал ли ты хирургам.
Артём усмехнулся.
— И что Лебедев ответил?
— Что ты стоял у стены и молчал.
— Неправда.
— Знаю. Но, видимо, Лебедев решил, что больному пока нельзя волноваться.
Глава 23: Равновесие
Через несколько недель история, из-за которой Артем едва не вылетел из университета, получила неожиданное продолжение.
В административный корпус приехал Валерий Аристархович Ковалев — тот самый пациент, которого в Мариинской больнице собирались отпустить домой до того, как Артем поднял тревогу из-за возможной патологии аорты.
Ковалев оказался не просто состоятельным пациентом. Крупный петербургский предприниматель и меценат много лет участвовал в благотворительных проектах и входил в попечительский совет одного из фондов, поддерживавших университетские программы.
Утром Артема пригласили в ректорат, не объяснив причины. Когда он вошел в кабинет, разговор уже шел.
За длинным столом сидели академик Ярцев, представители ректората и Владимир Андреевич Токарев. Ковалев, заметно осунувшийся после болезни, расположился напротив ректора. Он говорил спокойно, но твердо:
— …Именно поэтому я приехал сюда, Николай Владимирович. Хочу понять одну простую вещь. Студент заметил опасность, которую пропустили врачи. Благодаря ему меня не отправили домой. И после этого его попытались отчислить?
Ректор спокойно ответил:
— Дисциплинарное производство прекращено.
— Я знаю.
Ковалев повернулся к Токареву.
— Поэтому у меня другой вопрос. Почему разбирательство начали с первокурсника, а не с врача, который собирался меня выписать?
— Валерий Аристархович, Вознесенский превысил полномочия. Правила едины для всех.
— Согласен, — неожиданно ответил Ковалев. — Поэтому и хочу, чтобы правила применялись ко всем. В том числе к тем, кто собирался отпустить пациента с острым аортальным синдромом домой.