До полуночи мы почти не встречаемся. Лечебница делится на два маленьких мира: в одном Нелла и Рейнар удерживают жар девочки, в другом я с Эдой помогаю Тэйру пережить давление в груди. Когда у Миры начинается приступ, Рейнар не зовёт меня сразу. Выполняет записанные распоряжения, меняет медные чаши и приходит только после того, как дочери становится легче.
— У Тэйра как? — спрашивает он с порога.
— Уснул. Температура ниже.
Рейнар кивает и остаётся в коридоре. После случившегося с огнём он боится приближаться к сыну без разрешения. Я вижу, как трудно ему стоять за дверью, и всё же не зову внутрь.
— Мира снова спросила о брате, — говорит он. — Хотела отдать ему Кая, чтобы тот не боялся.
— Пока даже игрушки лучше не переносить из комнаты в комнату. Мы не знаем, как долго на них держится её сила.
— Я объяснил, что Тэйру помогает его меч.
Он произносит имя сына уже свободнее, но по-прежнему осторожно. Я поправляю сползшее одеяло и выхожу в коридор. От усталости доски под ногами кажутся мягкими.
— Вам нужно поспать хотя бы два часа.
— Сначала вы.
— Я спала прошлой ночью до того, как вы выбили дверь.
— Три часа, судя по вашему виду.
Раньше такой обмен закончился бы спором, в котором Рейнар просто поднял бы меня на руки и отнёс в постель. Сейчас он не имеет права касаться меня, а я не позволю ему распоряжаться моим временем.
— У меня работа, — отвечаю я. — Если хотите быть полезным, принесите из архива зелёный ящик с моим именем. Верхняя полка, дальний шкаф.
Он уходит. Я возвращаюсь в кабинет, зажигаю ещё одну лампу и освобождаю стол от чаш с детской кровью. Мысль появилась ещё днём, когда два образца отреагировали на силу Рейнара: если диагнозы детей ложные, насколько можно верить моему собственному?
Рейнар приносит тяжёлый деревянный ящик. Ставит на стол и замечает год, выведенный на крышке.
— Вы сохранили бумаги из дворца.
— Я сохранила всё, за что когда-то заплатила здоровьем.
Замок заедает. Я дёргаю крышку, царапаю палец и ругаюсь. Рейнар тянется помочь.
— Не надо. Я сама.
— Я вижу.
Он убирает руку, но остаётся рядом. Я всё-таки справляюсь с замком и тут же чихаю от поднявшейся пыли. Несколько листов соскальзывают на пол. Рейнар ловит один у сапога и застывает, прочитав крупную строку: «Необратимая невозможность зачатия».
— Положите на стол, — прошу я.
На углу сохранилось бурое пятно. В день отъезда я разлила настойку, потому что не могла удержать флакон. Потом запихнула в ящик приговор вместе со всеми бумагами и пять лет его не доставала.
Рейнар придвигает лампу. Я раскладываю листы, сбиваюсь в датах, начинаю заново. После зимней лихорадки цикл пропал, через два месяца восстановился. Кровь брали утром после обморока, а о лекарстве, которое я выпила накануне, никто не написал.
— Подождите. — Я перечитываю строку и зачеркиваю собственную пометку. — Вот так вернее. И всё равно по этому нельзя объявлять женщину бесплодной.
Следующий лист оказывается ещё хуже: несколько цифр и готовый вывод, происхождение которого непонятно. Я показываю его Рейнару.
— Вы видите здесь причину для приговора?