— Вы можете читать, — говорит Рейнар.
Он всё ещё стоит возле сундука. Между ним и тетрадями расстояние в два шага, которое он пока не способен пройти.
— Это принадлежит вашей жене.
— Это история болезни моей дочери. Вы её врач.
Слово «жена» отзывается старой болью. Селин жила в доме, где когда-то выбирала занавески я. Спала рядом с мужчиной, которого я любила. Родила ему девочку, пока я училась не ждать шагов за своей дверью. Теперь передо мной её расчёска, её письма, её быстрый почерк, и я чувствую себя в чужой комнате, хотя сижу за собственным столом.
А потом читаю первую запись.
Мире восемь месяцев. После громкого звука у неё покраснели ладони, поднялась температура, но через десять минут всё прошло. Селин трижды спрашивает врача, может ли так просыпаться драконий дар. Врач отвечает: слишком рано.
Следующая запись сделана через месяц. Ещё одна — через шесть дней. Селин отмечает время, еду, погоду и каждую каплю настоя. Рядом с названиями лекарств появляются сердитые вопросы: почему после дымника дочь спит весь день; почему жар возвращается к вечеру; почему ей увеличивают дозу, если приступов стало больше.
— Она показывала вам это? — спрашиваю я.
Рейнар садится напротив.
— Отдельные страницы. Я просил Меррона отвечать. Он отвечал.
— Что говорил?
— Что Селин устала и замечает связь там, где её нет. Что дневная сонливость — цена спокойного дара.
Я перелистываю несколько страниц. В середине второй тетради почерк меняется: буквы становятся крупнее, перо несколько раз прорывает бумагу.
«Сегодня потребовала убрать дымник. Мира впервые за неделю сама дошла до окна. К вечеру приступ. Меррон сказал, что я доказала необходимость лекарства. Я сказала, что доказала только необходимость другого врача».
Рейнар закрывает глаза.
— Я помню этот день.
— Вы вернули лекарство?
— Ночью Мира начала гореть. Я испугался и позвал Меррона. Селин кричала на нас обоих.
Он не оправдывается. Перед ним лежит ответ на вопрос, который он не задавал четыре года: чего стоил жене его страх.
Третью тетрадь Селин начинает словами «новый врач». Имя не указано. Она пишет, что пригласила его сама, пока Рейнар находился на заседании совета. Человек приехал из провинции с одним саквояжем, два часа наблюдал Миру и попросил отменить дымник хотя бы на неделю.
«Он сказал, что слабый дар ведёт себя тихо. У Миры сила бьётся наружу. Возможно, врач уже видел такое, но без семейных записей говорить не станет».
— Это тот лекарь, которого она пригласила без вас? — спрашивает Альден.
Он сидит у двери, составляя отдельный перечень тетрадей. Вейден остался снаружи: личные вещи Селин не входят в изъятые доказательства, пока Рейнар сам их не передаст.
— Да. Когда я вернулся, его уже не было. Селин сказала, что Палата отказалась дать ему доступ к истории семьи.
— А вам?
— Меррон объяснил, что человек не допущен к лечению правящей ветви. Я предложил вызвать другого независимого врача.
— Который потом запросил бумаги у Палаты, — говорю я.
Рейнар кивает.
Селин спорила дальше. В тетради вложены три черновика писем: в Палату, в совет и самому Меррону. Она просит провести Миру без дымника через безопасное обследование, требует выдать копии первичных отчётов и предупреждает, что ответы разных врачей повторяют одинаковые фразы. На одном письме есть отметка о приёме. Два вернулись без печати.