Но малышка оставалось малышкой. И притом очень плаксивой и шумной.
— Послушай, дитя, я недоволен твоим вопиющим поведением, — прошептал он, тревожно озираясь по сторонам. — Должен заметить, что на подобные приключения я своего высочайшего согласия не давал. Ни в малейшей степени. И вообще я особа не праздная, а обременённая множеством важнейших обязанностей.
Младенец пошевелил носом и вдруг распахнул глаза шире.
Папа О отпрянул.
Глаза у девочки были огромные, тёмные и совершенно не испуганные. Она посмотрела на орла с таким вниманием, будто это не её только что спрятали от погони, а он сам нуждался в спасении.
— Не взирай на меня столь многозначительно, — пробормотал Папа О. — Я и без того вполне сознаю, что положение у нас прискорбнейшее.
Девочка молчала.
Потом нахмурила лобик.
Потом набрала воздуха.
— Нет, — быстро сказал Папа О. — Даже и не помышляй.
Девочка крикнула.
А потом загремела, как маленькая серебряная труба. Звук ударился о камни, прокатился над плато, полез в уши, в перья, под самую кожу. Папа О подскочил так, что едва снова не угодил крылом в расщелину.
— Тише! Тише, умоляю тебя! — зашипел он. — Неужели ты желаешь, чтобы нас немедленно обнаружили?
Но дитя, по-видимому, именно этого и добивалось. Оно вопило с изумительной силой и редкостной убеждённостью. В этом крошечном существе, весившем не больше упитанного кролика, помещалось совершенно непозволительное количество голоса.
Папа О запаниковал.
Он попробовал осторожно покачать свёрток.
Крик стал ещё громче.
Тогда он попытался насвистывать что-то успокаивающее.
Получилось столь жалко и фальшиво, что девочка на миг умолкла — вероятно, от глубокого изумления, — а затем закричала ещё отчаяннее.
— Всё, — трагически произнёс Папа О. — Я погиб. Причём самым недостойным образом.
Он задрал голову к небу, словно надеялся, что оттуда наконец спустится хоть кто-нибудь, хоть сколько-нибудь сведущий в обращении с человеческими младенцами. Но небо, как это нередко случается в самые тяжёлые минуты, было огромным, синим и совершенно бесполезным.
И тут орёл услышал далёкий, но быстро приближающийся рокот мотора.
Папа О замер. Девочка, словно почуяв опасность, тоже вдруг умолкла и только часто-часто дышала, пялясь на него круглыми глазами.
На краю плато снова появилась пыльная полоса.
Он прижал свёрток крепче. Крыло сразу отозвалось резкой болью, но теперь Папа О почти не обратил на неё внимания. Он быстро оглядел камни, расщелины, сухие колючки и понял простую, неприятную вещь: если останется здесь, их скоро обязательно найдут.
— Лететь я не могу, — пробормотал он. — Бежать неудобно. Прятаться некуда. Прекрасно. Просто прекрасно.
Девочка вдруг высунула из одеяла кулачок и крепко вцепилась в перо на его груди.
Папа О вздрогнул.
Кулачок был крошечный и упрямый.
Орёл посмотрел на него, потом на приближающееся облако пыли, потом снова на девочку.
— Ладно, — хмуро изрёк он. — Но лишь до первого безопасного места. И без капризов. Вам ясно?
Девочка, разумеется, ничего не ответила.
Папа О собрался, поджал здоровое крыло, поднялся на лапы и, прихрамывая, зашагал вдоль валунов туда, где плато обрывалось, а за ним рассыпалась сеть узких каменных оврагов. Место было скверное, неудобное и опасное. А значит, вполне годилось для спасения.