Он тихо ложился рядом, боясь меня потревожить. Но к тому времени, как я просыпалась, его уже не было. Только сбитые шкуры и запах, оставшийся на них, напоминали, что он приходил.
Порой он оставлял мне незатейливые знаки внимания. Я находила на своей подушке то веточку карликовой берёзы — голую, но с уже набухшими почками. То небольшое птичье перо. То блестящий, обточенный водой камешек с берега.
Эйрик приносил их, когда возвращался с проверки дозоров. Я прижимала находку к сердцу и чувствовала, как в груди разрастается новое чувство — тёплое, неловкое, почти болезненное, от которого становится трудно дышать.
В такие минуты на глаза наворачивались слёзы.
Я злилась на себя за эту слабость. За то, что простой жест мужа, которого я даже не видела, мог выбить меня из колеи. И всё же позволяла себе немного поплакать. Тихо, чтобы никто не услышал. А потом вытирала слёзы и шла в длинный дом заниматься делами.
Здесь, в клети, за закрытыми дверями, я могла быть собой — слабой, испуганной Ритой, которую вырвали из привычного мира и бросили в этот холод и мрак. Но там, в длинном доме, я была ярлсконой и сильной советчицей. Я была Раннвейг.
Однажды, кажется на третий день, я вышла к воротам раньше обычного и застала там мужа. Была глубокая ночь, Эйрик стоял, опершись плечом о столб, и смотрел на холмы.
— Почему ты не спишь? — спросила я, подходя и вставая рядом.
— А ты?
Мы оба знали ответ. Никто из нас не спал нормально с тех пор, как послы ушли.
— Если они не вернутся, — тихо сказала я, — это будет моя вина.
Эйрик покачал головой.
— Нет. Это будет вина тех, кто не дал нам другого выбора.
Он стоял очень близко, почти задевая меня плечом. Я слышала, как он дышит, и мне безумно хотелось, чтобы он меня обнял.
Но я не просила. Не могла.
Если бы попросила — он бы понял, что я слабая. Что его Раннвейг — всего лишь маска.
Я сглотнула, чувствуя, как воздух в груди становится плотным. Сердце стукнуло раз… другой…
Казалось, я вот-вот сломаюсь, если он не коснётся меня. Или если коснётся.
А потом его ладонь легла на моё плечо. Без слов, без предупреждений, но так невесомо, будто он проверял, не отшатнусь ли я.
Я не отшатнулась.
Тогда он притянул меня к себе. Я с готовностью поддалась, с коротким всхлипом уткнулась лицом в его грудь, вдохнула запах мороза и дыма — и замерла.
Руки Эйрика сомкнулись на моей спине. Мы так и стояли, глядя, как сереет ночная мгла.
Четвёртый день начался так же, как и все предыдущие. Но потом по дороге к селению потянулись фигуры. Это были не послы — слишком много. Кого-то тащили на скёльках, кто-то шёл сам.
Первый вошёл в ворота и рухнул на колени прямо в хлипкий растаявший снег, смешанный с грязью. От него едко пахло гарью, потом и кровью. Старой кровью, въевшейся в одежду.
— Гуннар… — прохрипел он, — Гуннар… мы не послушались…
Я поняла, что пришло время работы.
По моему приказу раненых рассортировали. Тех, кому нельзя помочь, — отнесли под навес. Тяжёлых и средних — к нам в длинный дом. Лёгких — отправили к моим ученицам.
На этот раз было легче. Руки знали, что нужно делать, даже когда голова отказывалась думать. Я почти ничего не чувствовала, просто резала, зашивала, перевязывала — пока последняя рана не была обработана. Только тогда позволила себе остановиться и, превозмогая рвущийся наружу крик, тихо, даже слишком тихо спросила того, кто ещё был в сознании: