Он не вздыхал, не закатывал глаза. Но в этой короткой отстранённости читалось: ему скучно. Он делает дело, как велел ярл, но оно его не захватывает.
В такие моменты я чувствовала себя отвратительно.
Мне, взрослой женщине, приходилось складывать слова, как ребёнку, который только учится говорить. Я злилась на себя, когда не могла повторить простую фразу. Иногда от бессилия хотелось просто замолчать и уйти обратно на нары. Спрятаться под шкуру и не вылезать.
Но я не сдавалась.
Я сжимала кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь в голосе, и повторяла. Снова. И снова. Пока язык не переставал заплетаться. Пока Торстейн не кивал.
А через несколько дней я заметила перемену. Он перестал смотреть в сторону.
Это случилось, когда я наконец правильно выговорила сложную фразу — «Эк мун ау моргун хьяльпа Ингвильди» (Я завтра буду помогать Ингвильд). Его глаза встретились с моими. И он впервые за последние дни посмотрел на меня с интересом.
— Готт, — кивнул. — Хорошо.
И добавил новую фразу. Более сложную.
Мне хотелось его прибить! Но я стиснула в кулаках край одежды и послушно повторила. Потому что случайно заметила: ярл давно не спускает с меня тяжёлого взгляда.
В то утро в доме было тише обычного. Мужчины во дворе разделывали остатки мяса. Решали, кому сколько положено, спорили, но споры доносились глухо, сквозь стены.
Женщины сидели у очага, кто-то сучил пряжу, кто-то чинил старую рубаху. Рагна зевнула, прикрыв рот ладонью, и сердито глянула на щель в крыше — оттуда тянуло холодом.
— Повтори, — сказал Торстейн.
— Эк тарф… — начала я и запнулась. — Тарф… тьорфи… Чёрт.
Эйрик продолжал смотреть на меня. Внезапно он негромко позвал Торстейна. Тот подошёл, они коротко переговорили о чём-то, и мой учитель сразу вернулся. Вид у него был озадаченный.
— Идём, ярл хочет знать, что ты сделала с раной Кетиля, — сказал он, удивляясь собственным словам. — Какая там магия? Ты вёльва или гандкённ?
Я послушно подошла к Эйрику и замерла под его взглядом, лихорадочно подбирая ответ.
Как объяснить существование бактерий человеку, который верит в богов и духов? Я стояла перед ним и понимала, что у меня нет слов! И даже если бы были — как перевести «инфекция» на язык, где такого понятия нет?
Магию здесь не любили, это я уже поняла. Всякого рода колдовство (ганду) презирали. Исключением были разве что вёльвы, но те не совсем колдуньи, а что-то вроде шаманок. Знаются на травах, пророчествуют, говорят с богами — женщины как-то упоминали о них.
Вот за такую вёльву меня и приняли, увидев, что Кетиль пошёл на поправку. А Эйрик, выходит, всё это время пытался решить, добрая я колдунья или плохая?
Я бы рассмеялась, если бы от его выводов не зависела моя дальнейшая жизнь.
— Это… духи… — начала я и замолкла.
В голове было пусто.
Эйрик ждал, продолжая смотреть на меня. Только чуть склонил голову к плечу, показывая, что понял.
— Духи? — переспросил Торстейн.
— Да, маленькие духи, — я использовала слово «витта», сжала пальцы, показывая что-то крошечное. — Их не видно. Но они есть везде: в грязи… в старой крови, в плохой воде… Они едят мёртвое. А потом и живое начинают есть.