Эйрик замер.
Я всем телом почувствовала, как он напрягся. Как окаменели его мышцы, застыли пальцы, остановилось дыхание. Кадык резко дёрнулся, он тяжело и гулко сглотнул.
Но не двинулся. Ничего не сказал. Просто смотрел мне в глаза, будто не узнавая. И я уже начала волноваться, что поторопилась. Что не надо было сейчас.
А потом его пальцы расслабились. Осторожно, будто пробуя на ощупь что-то незнакомое и хрупкое, они чуть сдвинулись. Легли на живот плотнее и снова застыли.
Он всё ещё не дышал.
Слышно было, как потрескивают дрова, как плещется море, разбиваясь о камни, как где-то над холмами кричит сова. Но в этом маленьком пространстве между нами была тишина. Густая. Звенящая.
— Раннвейг! — наконец выдохнул он.
Только имя — и ничего больше.
Но я услышала в этом имени всё: растерянность, страх, неверие и надежду. А ещё — любовь. Чувство, для которого в его языке не было слов.
Глава 115. ЭПИЛОГ. Два года спустя
Несмотря на ночные заморозки, день выдался тёплым. Настолько, что вода во фьорде казалась почти ласковой, и я стояла в ней, подоткнув подол выше колен. Смотрела вдаль, откуда должны были появиться кнорры Эйрика Сёрдсона, а маленький Эйви крутился у меня на руках.
Он родился прошлой зимой, в первый день месяца Торри, когда праздновали Бондадагур — День хозяина. Эйрику, как главе семьи, пришлось до рассвета выйти на улицу, надев только одну штанину, и прыгать на одной ноге вокруг своего дома, чтобы приветствовать дух зимы.
Я хохотала так, что отошли воды. И продолжала хохотать, даже лежа на шкурах и чувствуя схватки. Каждый раз, стоило только представить мужа, с сосредоточенным видом прыгающего на одной ноге, как меня накрывало новым приступом хохота. Я почти не заметила, как родила.
Только когда раздался писк — тонкий и возмущённый, я поняла, что уже не одна. А когда Ангерд положила ребёнка мне на грудь, из моих глаз хлынули слёзы.
И вот теперь сыночек тянул к чайкам растопыренные пальчики, складывал губы трубочкой и пытался повторить их крики. Получалось что-то среднее между «кья» и «уа».
Чайки не впечатлялись и отказывались приближаться. Просто кружили над нами и кричали. Но Эйви был очень упрямым ребёнком. Весь в папочку: если что-то не получалось с первого раза, он начинал брать измором. Или орал (а это уже, видно, в мать).
В этот раз он выбрал второе.
Я подбросила его — легко, почти не чувствуя веса. Хотя за прошедшие месяцы он вымахал так, что порой казался неподъёмным. Или это я стала слабой?
— Тише, Эйви, — чмокнула его в сладкую щечку и прижала к себе. — Смотри, где наш папа?
Ещё два года назад мне казался невозможным сам факт, что я буду стоять на северном берегу Гренландии, держа на руках собственного ребёнка, и ждать мужчину, ради которого променяла комфортную жизнь двадцать первого века на суровый, холодный мир викингов.
Но это произошло. И с тех пор в нашей жизни многое изменилось.
За эти два года селение разрослось и окрепло. В нём появилась лечебница. Сначала это был просто угол в длинном доме, отгороженный шкурами. Потом обустроили под неё свободную клеть. А к осени построили отдельный дом из дерева, купленного в Гадаре. Маленький, но с очагом, полками для трав и нарами для пациентов.