Вскоре Ингвильд вернулась. На этот раз в её руках был другой кувшин — большой, с широким горлом. От него шёл густой пар. Она держала его обеими руками, осторожно.
Девочка застыла на пороге, её глаза, широкие и светлые, смотрели, как я встаю, со смесью страха и жгучего любопытства.
Когда я приблизилась, она протянула кувшин.
— Ватн, — сказала тихо, почти шёпотом, — Сьоутанди ватн.
По крайней мере, так я это расслышала. Попыталась повторить, но получилось лишь жалкое:
— Сьётанди…
Ингвильд склонила голову набок и повторила, на этот раз медленнее, разделяя слова на слоги:
— Сьоутанди ватн. Хейтт ватн.
Кипящая вода. Горячая вода.
— Да, хейтт ватн, — выдохнула я облегчённо.
Это выговорить было проще.
Кувшин оказался тяжёлым, горячим. Он обжёг мои пальцы. Но я не стала пить сразу, а подняла взгляд на Ингвильд и улыбнулась как можно приветливее:
— Токк.
Спасибо. Это слово сказал парень на улице, когда женщина дала ему миску.
Губы Ингвильд дрогнули, будто она собралась засмеяться. Но быстро поджала их и скосила взгляд себе за спину. А потом произнесла, тщательно выделяя первый звук:
— Тёкк!
Не «т» и не «с», а что-то среднее, с языком между зубами. Так говорят иностранцы.
Я повторила, на этот раз используя английское произношение. Улыбка девочки стала шире, она хотела ещё что-то сказать, но из глубины дома донёсся недовольный женский вопль:
— Ингвильд! Где тебя носит, ленивая кишка?! Ушла и пропала! Я тебя сейчас найду и привяжу к корыту — хоть какая-то польза будет!
Девочка вздрогнула, быстро кивнула, как птичка, и отступила, захлопнув дверь. Засов вернулся на место.
Меня опять заперли. Но я почти не заметила этого. Потому что прильнула губами к краю кувшина, обжигаясь, начала глотать горячую воду и поймала себя на том, что улыбаюсь.
Это была моя первая маленькая победа. Я поняла, что могу объясниться с этими людьми. Но если я надеялась, что меня выпустят из заточения — то ошибалась.
Меня вообще не планировали выпускать, пока не вернётся ярл. Таков был его приказ, а эти люди, похоже, фанатично следовали его указаниям, какими бы безумными они ни были.
Когда Эйрик вернётся — мне тоже никто не сказал. Слово «ундан», брошенное Тордом на мой вопрос, звучало неопределённо. Что-то вроде «скоро» или «спустя время».
Но это время тянулось убийственно медленно. А я всё сидела, запертая в клетушке наедине с собственными мыслями. Без книг, без телефона, без простого человеческого общения — и сходила с ума от безделья. Это была настоящая пытка.
Кормили меня утром и вечером, так же дважды выводили во двор. В остальное время я была занята тем, что подглядывала за жизнью во дворе и потихоньку узнавала мир, в который меня занесло. А по ночам меня донимала тоска по дому, родителям и подругам. Я тихо плакала, свернувшись в калачик под скёльком.
Историю я знала плохо — в медицинском на неё забивали. Но понемногу всплывали школьные знания, и с каждым днём я всё больше убеждалась в своей первоначальной версии.
Длинные дома. Топоры на стенах. Имя Эйрик. И то, как Ингвильд выдохнула «Грёнланд», когда я показала на стены клети и спросила, где мы.