– Несколько раз до меня доходили слухи о том, что девушки, поступившие в услужение графине, умирали от болезней. Так, по крайней мере, упрямо твердят ее доверенные слуги. Это самые неприятные люди, каких мне когда-либо доводилось встречать, – да простит меня Господь. Впрочем… – пастор на мгновение замялся. – Одна их них не кажется столь отталкивающей. В ней еще есть проблеск добра. Но она смертельно запугана и никогда не осмелится заговорить. К величайшему моему сожалению.
– Как ее зовут? – встрепенулся Йожеф. – Прошу вас, назовите имя! Я запомню его и, если представится случай, попытаюсь с ней поговорить.
Пастор Янош поспешно махнул рукой:
– Нет, что вы! Даже не думайте об этом – во всяком случае пока. Храните всё услышанное в тайне, пока не убедитесь, что можете действовать. Иначе вы подвергнете опасности не только собственную жизнь, но и жизни других. Слуги будут молчать – из страха перед наказанием. В замке все очень быстро становится известно госпоже Батори. Ничто не ускользает от ее взора. Если вам доведется попасть в Чейте, вы убедитесь в этом сами. Я не стану отговаривать вас от поездки, но заклинаю: будьте предельно осторожны.
– Если графиня и впрямь знает обо всем… – прошептал Йожеф и закрыл лицо руками, – значит, ей было известно и о последних письмах Катрины… – Сердце юноши тяжело ухнуло.
Пастор попытался его утешить.
– Если, как вы говорите, Катрине удавалось какое-то время посылать вам весточки, возможно, ей и удалось сделать это так, что госпожа ничего не заподозрила. Вероятно, почувствовав угрозу, Катрина сумела усыпить бдительности графини.
– О, если бы это было так! – воскликнул Йожеф и, поколебавшись, извлек драгоценные письма из потайного кармана, протягивая их пастору. – Вот, прочтите. Я доверяю вам. Скажите сами, что об этом думаете.
Янош изменился в лице и осторожно взял письма. Он читал их одно за другим: то легко улыбаясь, то кивая, то хмурясь с явным недовольством. Йожеф ждал молча, следя за тем, как на глазах меняется выражение лица святого отца.
– Первые письма не внушают опасения, – задумчиво произнес пастор, возвращая их. – Они полны беззаботности и радостного ожидания. Но последние… В них все сильнее проступает тревога, тягостное предчувствие. Мне даже страшно подумать о том, что подсказывает воображение… Возможно, мы преувеличиваем, и все не так плохо, но судить наверняка я не берусь.
Он помолчал и продолжил:
– Я знаю, что прежде исчезали девушки из низшего сословия: крестьянки, дочери батраков, девушки из соседних селений. Но их нанимали в услужение. Но тут речь идет о дочери барона Лазари. Графиня сама пожелала принять участие в ее судьбе. Что с ней могло случиться? Я даже склонен думать, что госпожа, как это следует из писем, тяготится одиночеством – вдали от двора, без мужа и детей – и потому ищет общества равной себе. Так писала и сама Катрина.
– Да, верно, – кивнул Йожеф. – Но вы ведь прочли последнее письмо. Что вы думаете о нем?
Пастор пожал плечами.
– Катрина могла испугаться во сне. Ей могло что-то привидеться. В письмах нет ничего такого, что позволяло бы прямо обвинить саму графиню. Исчезновение служанок я, признаюсь, почти не ставлю под сомнение: в замке происходит нечто недоброе – с этим я согласен. Но что касается дворянок… – он развел руками. – Здесь я совершенно растерян.