Чтобы отпраздновать окончание тяжелейшего первого семестра, Алина уговорила Артема выбраться в город — подальше от удушливого запаха формалина, коридоров общежития и вечной зубрежки. Они встретились у вестибюля «Горьковской» и пошли в сторону Александровского парка. Январский вечер красил питерское небо в глубокие чернильные тона, а хлопья мягкого, пушистого снега лениво опускались на гранитные парапеты, укрывая город белым покрывалом.
Для «сонара» Артема эта прогулка стала настоящим отдыхом. Вокруг не было кричащих от боли пациентов, хрипящих легких и свистящих аорт. Городской шум, приглушенный свежим снегом, трансформировался в его голове в мягкую, пастельную симфонию. Но главным источником гармонии оставалась Алина. Ее хрустальный сердечный ритм сейчас звучал чисто и спокойно, без единой тревожной ноты.
— Знаешь, Артем, — Алина посильнее закуталась в пушистый шарф, ее щеки горели румянцем от легкого морозца. — Отец устроил дома грандиозный скандал, когда узнал, что я стояла под дверью анатомического зала. Но мне все равно. Когда Савельев вышел и рассказал, как ты раскусил уловку Токарева-старшего… Я поняла, что ты видишь медицину как искусство, а не как способ пробиться в элиту.
Артем остановился у чугунной ограды и повернулся к ней. Снежинки таяли на ее ресницах, а в серых глазах отражались огни далеких фонарей. Его рассудительность и привычная эмоциональная броня, выкованная годами нищеты и борьбы за выживание, вдруг дали трещину.
— Я просто хочу лечить людей, Алина, — тихо ответил он. — Мой дар… синестезия… заставляет меня слышать чужую боль. Иногда это тяжело. Но когда ты рядом, весь этот шум затихает. Твое сердце — единственный чистый звук во всем этом безумном городе.
Алина затаила дыхание. Ее сердечный ритм в восприятии Артема на секунду ускорился, превратившись в глубокий, теплый аккорд.
Она сделала шаг вперед, приподнялась на цыпочках и мягко поцеловала его.
На этот раз вокруг не было сирен и толпы испуганных прохожих. Только тихая заснеженная аллея, мороз и они вдвоем.
Артем обнял ее за талию и притянул ближе.
В это же время на другом конце города, в дорогом ресторане на Крестовском острове, за угловым столиком сидел Кирилл Токарев. Перед ним стоял почти нетронутый бокал виски, а лицо оставалось бледным и напряженным.
Напротив сидели Глебов и двое старшекурсников с четвертого курса лечебного факультета, уже бывавшие на практике в хирургических клиниках.
— Твой отец дал маху, Кирилл, — небрежно бросил один из них, покачивая лед в стакане. — Срезать парня на анатомии было глупой затеей. У Вознесенского мозги как у компьютера, он Синельникова наизусть цитирует. На анатомическом материале его не поймать. Тут нужно действовать тоньше.
— Он унизил моего отца! — Кирилл резко ударил кулаком по столу, заставив бокалы жалобно звякнуть. — Украл у меня Алину. Из-за этого нищеброда из Галича со мной на курсе перестали считаться как с сыном декана! Я хочу, чтобы его вышвырнули из университета с позором. Так, чтобы он потом ни в одну больницу устроиться не смог.