Рейнар поправляет игрушку рядом с Мирой. Ответ он даёт не сразу, будто перебирает в памяти все случаи.
— Сначала думали, что усталость. Потом приступ случился после дневного сна. Иногда перед ним она просит пить и жалуется, что щиплет ладони. Ещё за несколько минут перестаёт переносить прикосновения. Даже мои.
— А превращение?
— Ни разу. — На этом слове в его голосе появляется напряжение. — Врачи считают, что дар слишком слаб. Крылья не показывались, чешуи тоже не было.
Я касаюсь внутренней стороны детского запястья. Там остались едва заметные красные точки, похожие на ожоги изнутри. При слабом даре им взяться неоткуда.
— Мне нужны все её бумаги. Старые назначения, результаты обследований, записи о приступах. Не пересказ придворного лекаря, а сами листы.
Рейнар тянется к дорожной сумке, которую кто-то из его людей успел поставить у двери. Охраны я до сих пор не видела. Видимо, он оставил их с лошадьми, чтобы вооружённые драконы не напугали больных. Ещё одна предусмотрительность, которой я не хочу в нём замечать.
Он кладёт передо мной толстую папку. Бумаги отсортированы по годам, на каждом листе рукой Рейнара проставлена дата. Между официальными заключениями лежат короткие записки: «после груши заболел живот», «ночью проснулась в поту», «после второй дозы спала четырнадцать часов».
— Это вы писали?
— Часть я. Ранние записи вела Селин. — Он проводит пальцем по краю бумаги, и я впервые слышу имя второй жены. — После её смерти я продолжил.
Внутри болезненно дёргается, хотя я знала, что мать Миры умерла. Полтора года назад об этом говорили даже в Ардене. Я закрыла лечебницу на время траурного звона, как требовал городской устав, и весь день старалась не думать о том, что Рейнар стал вдовцом.
— Как она умерла? — Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю решить, нужен ли он для лечения.
— Лёгочная лихорадка. Три независимых лекаря пришли к одному заключению. — Рейнар смотрит на дочь, а не на меня. — К болезни Миры это отношения не имело.
Я киваю и углубляюсь в бумаги. Диагноз повторяется из года в год: слабость драконьего дара, позднее пробуждение, истощение после попыток превращения. Лечение тоже почти не меняли — подавляли любой выброс силы и давали укрепляющие настойки.
На полях двух направлений стоят ссылки на серьёзные обследования в Коронной палате врачей. Первое провели, когда Мире было девять месяцев, второе — незадолго до смерти Селин. Я перелистываю папку ещё раз. Заключений нет.
— Где результаты этих обследований?
Рейнар берёт первое направление и хмурится. Он хорошо знает содержимое папки; это видно по тому, как быстро находит проставленный мной ногтем номер.
— Мне дали итоговую выписку. Сказали, что полные листы хранятся во дворце.
— Здесь написано, что копию передали отцу ребёнка.
Он выпрямляется. Усталость на лице сменяется холодной собранностью, знакомой мне по прошлой жизни.
— Я этой копии не видел.
— Может быть, забыли? За четыре года бумаг накопилось много.
Я намеренно говорю жёстко. Если Рейнар привёз не всё, мне нужно узнать сейчас, даже если он возненавидит меня сильнее. Однако он не повышает голос. Забирает папку, быстро проверяет внутренние карманы и возвращает мне.