Пища была простой: овсяная каша на воде, ржаной хлеб, сушёная рыба, изредка — козий сыр. Вкус еды давно перестал быть удовольствием — она была лишь топливом для тела, как масло для лампы.
За столом говорили только по делу: доклады о патрулях, отчёты о допросах, списки подлежащих проверке. Смех, шутки, личные разговоры — всё это считалось «расслаблением духа» и строго пресекалось.
Однажды Габриэл услышал, как один из послушников прошептал шутку — и уже на следующий день его перевели в ночные дозоры. Больше тот не шутил.
Основное время уходило на службу. Утро начиналось с дозоров — наблюдение за учениками, патрулирование коридоров и подвалов, где тени казались слишком густыми, а шаги — слишком тихими.
Затем шли тренировки: фехтование на мечах и кинжалах, отработка приёмов против одержимых на деревянных манекенах, пропитанных святой водой. Их поверхность была исцарапана десятками ударов, а запах ладана въелся в дерево навсегда.
Во время одного из дозоров Габриэл стал свидетелем сцены, от которой у него сжалось сердце. Старший страж грубо толкнул юную ведьму, которая замешкалась у лестницы.
— Быстрее, мусор! — рявкнул он.
Девушка лишь опустила голову, сжимая в руках стопку книг. Габриэл замер. Он знал, что должен промолчать — устав требовал беспрекословного подчинения старшим. Но внутри него что‑то восставало против этой жестокости.
«Разве мы не должны защищать? — думал он. — Или наша защита — это страх?»
После шли учёба: изучение гримуаров, толкование Писания, запоминание признаков демонического влияния. Габриэл помнил их все, но иногда ловил себя на мысли: а не придуманы ли они, чтобы оправдать страх?
Особенно когда он вспоминал глаза той девушки — не злые, не опасные, а просто усталые.
Завершали день судебные процедуры — ведение протоколов, подготовка вопросов для допросов, составление списков «подозрительных». Он записывал имена, но перед каждым ставил мысленный знак вопроса: «А если он невиновен? А если она просто напугана?»
Свободного времени почти не было. Разрешалось лишь час в день на чтение духовной литературы или написание отчётов. Прогулки во внутреннем дворе допускались только в сопровождении старшего брата‑надзирателя.
Однажды Габриэл попытался задержаться у куста шиповника — его цветы были такими яркими, почти дерзкими среди серого камня. Но взгляд надзирателя быстро вернул его в строй.
В тот момент он подумал: «Если мы боимся даже цветка, как можем судить о тьме в чужих душах?»
Даже письма родным проходили цензуру: любое упоминание о сомнениях или усталости могло стать поводом для «беседы с духовником». Габриэл писал матери сдержанно, аккуратно подбирая слова. Но в одном из писем всё же позволил себе строку: «Здесь много правил, но мало милосердия».
Он знал, что это опасно, но молчать становилось невыносимо.
Ночи в Башне были особенно тягостны. Сквозняки гуляли по каменным галереям, шепча что‑то на забытом языке. Свечи гасли сами по себе, а если приглядеться, можно было заметить, как пламя дрожит, будто пытается что‑то сказать.
Из подвалов доносились глухие стоны — то ли ветер, то ли старые трубы, то ли действительно души тех, кто не выдержал Истязания.