В казарме было тихо, только изредка скрипела кровать под чьим‑то ворочанием, а из окна тянуло сыростью и запахом мха. Холодный камень пола пробирал до костей, но он не решался накрыться одеялом — будто движение могло нарушить хрупкий ход его мыслей.
Тени от решёток на окне ложились на стену, словно решётка его собственных сомнений. Они сплетались в узор, напоминавший клетку.
«Я сам себя запер», — подумал он.
Габриэл хотел защитить её — так, как защищал в детстве сестру и мать. Он вспомнил, как однажды встал между сестрой и соседскими мальчишками, размахивавшими палками. Тогда он тоже чувствовал этот жар в груди — не страх, а ярость, готовность драться.
Но сейчас всё было иначе: не просто защита, а желание обнять, прижать к себе, прошептать слова утешения. Он представил, как говорит ей: «Ты не одна», — и тут же резко отогнал эту мысль, чувствуя, как щёки теплеют.
«Это не просто долг. Это больше».
Он поднялся бесшумно, словно тень, и подошёл к окну, где лунный свет лежал на полу, как серебряная река. Стекло было холодным на ощупь, и он прижался к нему лбом, пытаясь остудить разгорячённую голову.
Бумага, которую он достал из кармана, была шершавой, а чернила — густыми, будто сопротивлялись его перу. В голове крутились фразы: «Будь осторожна», «Они не забудут», «Я буду рядом». Но он выбрал три слова — самые важные.
«Ты под моей защитой», — вывел он неровным почерком.
Ни подписи, ни имени — только обещание.
Его пальцы дрожали, выводя буквы; он прикусил губу, стараясь писать разборчиво, чтобы каждое слово звучало ясно, как крик души. Он напряжённо всматривался в выводимые им буквы, прислушиваясь к дыханию спящих сослуживцев, ловя каждый скрип, каждый вздох — боялся, что кто‑нибудь из них может проснуться и спросить, чем он занят в столь поздний час.
Рядом, на соседней койке, зашевелился брат Имаад — молодой инквизитор, с которым Габриэл иногда делился мыслями.
— Опять не спишь? — пробормотал Имаад, не открывая глаз. — Что тебя тревожит?
— Ничего, — тихо ответил Габриэл, пряча записку за пазуху. — Просто душно.
— Хм… — Имаад перевернулся на другой бок. — В такие ночи всегда что‑то назревает. Будь осторожен.
Габриэл промолчал. «Если бы ты знал…» — подумал он.
19
Ему удалось подкинуть записку в мантию Франчески, пока та купалась в ванне. В воздухе витал запах мыла и влажной древесины, а из‑за перегородок доносилось плескание воды.
Он замер за колонной, чувствуя, как сердце стучит в горле. Её силуэт мелькнул в полумраке, и он, улучив миг, скользнул вперёд, сунул записку в карман её мантии и тут же отступил, будто его обожгло.
Ладони стали влажными, а в висках стучало: «Увидит? Поймёт? А если прочитает и рассмеётся? А если подумает, что это ловушка?». Он едва сдержался, чтобы не оглянуться.
Её было легко отличить от всех прочих — девушка украшала мантию чёрными перьями, которые было не добыть в башне. Они блестели в полумраке, как осколки ночи, и каждый раз, когда он видел их, внутри что‑то ёкало.
Он вспомнил её слова, брошенные как‑то в трапезной: «Эти перья — память о доме. Там, где я родилась, вороны считались вестниками перемен».