Его взгляд скользнул по лицу Габриэла, будто оценивая — не бунт ли это, не слабость ли. Но он лишь коротко бросил: «Я учту», — и двинулся дальше, оставив Габриэла в одиночестве.
25
Однако по пути ему подумалось, что то, с какой искренностью столь достойный молодой солдат, не раз удостоенный наивысшей похвалы, защищал бунтарку, было на его памяти явлением очень редким, если не сказать уникальным.
Он хорошо уяснил, что магам нельзя верить — и планировал наказать беглянку со всей серьёзностью, чтобы другим было неповадно. В его сознании всплывали образы прошлых казней: крики, запах гари.
«Это необходимо, — твердил он себе. — Иначе порядок рухнет».
Однако командор отчётливо понимал, что усмирение после Истязания, вопреки церковным традициям, привело бы к волнениям, которые были ни к чему ни ему, ни старшему чародею. Он представил, как слухи о жестокости Орденской расправы расползутся по Башне, как среди послушников начнутся разговоры о несправедливости.
«Если мы перегнём палку, это подорвёт доверие», — подумал он, и впервые за долгое время в его душе шевельнулось сомнение.
Когда Франческу бросили в карцер, Габриэл впервые в жизни напился до беспамятства. Водка жгла горло, но не заглушала картины, которые вставали перед глазами: Франческа в темноте, её пальцы, царапающие холодный камень, её дыхание, становящееся всё реже от отчаяния. Он помнил её смех, её дерзкие шутки — и не мог смириться с тем, что теперь она там, внизу, в сырой яме, где даже эхо звучит как стон.
Хотя такое наказание было лучше усмирения, инквизитор не представлял, каково будет девушке просидеть в темноте целый год — совсем одной, не видя ни лиц, ни солнечного света. Он представлял, как она сидит, прижав колени к груди, как её мантия, когда‑то яркая, теперь пропиталась сыростью и плесенью, как она пытается не считать дни, чтобы не сойти с ума.
Сердце инквизитора словно сжималось в тисках, будто кто‑то медленно выкручивает его, вытягивает жилы, оставляя лишь боль, когда он воображал эту печальную картину.
Габриэл готов был завыть в голос, разорвать на себе одежду, броситься на стены от бессилия, не зная, чем может смягчить участь колдуньи. Он бродил по коридорам, не замечая стражников, не отвечая на приветствия. В голове крутилось одно: «Я должен что‑то сделать. Должен».
Он вспоминал её взгляд, когда она уходила, — не испуганный, а упрямый, и понимал: она не сдастся. Но хватит ли этого, чтобы выдержать год в карцере?
Пока однажды ему под ноги с резким писком не бросилось что‑то пушистое. Это был рыжий кот с белыми лапками и зелёными глазами, которые сверкнули в полумраке, как два крошечных фонаря. Его шерсть переливалась в свете факелов, а усы дрожали, будто он принюхивался к каждому шороху.
Рыцарь оторопел, когда это «что‑то» потёрлось о его ноги, закованные в стальные латы, и подняло вверх свою усатую мордочку с молчаливой просьбой о чём‑нибудь съестном. Кот мяукнул — не жалобно, а требовательно, будто знал, что Габриэл не сможет устоять. Он тёрся о сапоги, мурлыкал, и в этом звуке было что‑то успокаивающее, почти человеческое.