Затем рука вернулась. Когда она коснулась чувствительной складки, это было похоже на соль на ране. Пальцы, обжигающие, как раскалённые клейма, скользнули внутрь, и инквизитор пошарил ими, отыскивая нужное место.
Его движения были методичными, почти механическими, будто он выполнял давно заученный ритуал. На мгновение он замер, прислушиваясь к её реакции, а затем продолжил, чуть изменив угол проникновения.
Звуки, которые теперь издавала Франческа, были не болезненными — а стонами, приглушёнными, но отчётливыми. Они вырывались из её груди короткими, прерывистыми выдохами, смешиваясь с хрипом дыхания.
Она плакала от стыда, вызванного этими стонами, а насмешливый гогот Каледосца под ней вызывал новые слёзы и освещал ореолом пламени. Она сжала зубы, пытаясь заглушить звуки, но они всё равно прорывались наружу — и от этого стыд становился ещё сильнее, жёг изнутри, как кислота.
Каждый толчок в её чувствительное место сопровождался острой, ослепляющей болью, когда инквизитор вытаскивал очередную иглу. Кровь струилась ровными маленькими ручейками, устремляясь к крошечным ранкам. Капли падали на пол с тихим стуком, оставляя тёмные пятна на камне.
Когда была вытащена последняя игла, застрявшая в самом чувствительном месте между её складочек, Франческа сильно кончила. Перед глазами у неё потемнело, а по телу прокатилась волна боли и удовольствия.
Мир на мгновение распался на фрагменты: вспышки света, гул в ушах, ощущение невесомости. А затем всё резко вернулось — с новой волной боли. Прозрачные струйки соков текли по её бёдрам, смешиваясь с кровью.
Она чувствовала, как тёплая влага стекает по коже, оставляя липкие следы, и это ощущение смешивалось с холодом камня под спиной.
Франческа почти не заметила, как с неё сняли прищепки и не почувствовала, как из её сосков вытащили иглы. Движения инквизитора стали более резкими, почти небрежными — будто он потерял интерес к процессу.
В её памяти образовался провал. Она была под кайфом от боли, смеялась сквозь слёзы — и её опустили на землю. Смех звучал неестественно, истерично, будто принадлежал кому‑то другому.
Даже когда на неё стали лить спирт якобы для дезинфекции многочисленных ран, она не услышала собственных криков, хотя они были рефлекторными и неудержимыми. Жжение от спирта было настолько сильным, что на мгновение она потеряла сознание. Когда пришла в себя, то всё ещё чувствовала, как кожу печёт, будто её облили кипящим маслом.
Когда она пришла в себя, рядом был Габриэл. Он укачивал её, пока девушка бессвязно бормотала, а её тело сотрясалось от неконтролируемой дрожи.
Его доспехи были холодными на ощупь, но от него самого исходило тепло, почти как от живого существа. Габриэл рукой в перчатке гладил её по мокрым волосам, а Франческа рыдала, уткнувшись в его бронированную грудь и прислонившись щекой к изображению меча милосердия. Она цеплялась за его плащ, будто это была последняя опора в мире, который разваливался на части.
— Тебе не стоит спать на полу, — мягко сказал Габриэл. — Наверное, из‑за этого ты и заболела в прошлый раз.